Страница 18 из 43
Она посмеялась над моей нетерпеливостью, но велела позвать сэра Джона и была в хорошем настроении, ведь утро стояло чудесное.
Когда мы спустились, Ричард расхаживал взад-вперед, рассказывая моему брату о своих странствиях: как он ударил одного человека по голове, а другому крикнул «ну-ка попробуй», и все они разбежались. Но тут он увидел мою мать и, как принято, снял шляпу.
– Дочь сказала мне, что вы приехали из чужих краев и умеете петь. Мы всего лишь деревенские жители и поэтому, боюсь, очень мало знакомы с легендами о других краях. Но мы готовы слушать. Спойте нам что-нибудь о вашей земле, а потом, если пожелаете, разделите с нами трапезу, и мы с удовольствием послушаем новости из ваших краев.
Мать присела на скамью под дубом, и сэр Джон, пыхтя, встал возле нее. Она велела Джереми открыть ворота и впустить любого из наших людей, кто захочет послушать. Они входили робко, но с любопытством, и стояли, глядя с разинутыми ртами на мастера Ричарда, который снова взмахнул перед ними шляпой.
Он встал на небольшую кочку, поросшую травой, и высоким мелодичным голосом начал историю о сэре Тристраме и леди Изольде47.
Он перестал улыбаться и смотрел мимо нас прямым, неподвижным взглядом, словно черпая слова из какого-то видения, стоявшего перед глазами. По мере того как рассказ становился все более напряженным, голос усиливался, кулаки сжимались, он делал шаг вперед и вытягивал руки, а потом, когда влюбленные расстались, он, казалось, увидел, как Леди удаляется от него, и взгляд его устремился вдаль, пока видение не растаяло, а руки не опустились. Затем Тристрама ранят в Бретани48, и он слышит, что Принцесса плывет к нему по морю.
Но я не могу объяснить, почему мне показалось, будто воздух был полон рыцарей и дам, они ходили среди нас рука об руку, бормоча и не замечая живых, а затем из тополей и буковых деревьев выплывали серые фигуры со сверкающими драгоценными камнями, и утро вдруг наполнилось шепотом, вздохами и причитаниями влюбленных.
Но тут голос смолк, и все эти фигуры исчезли, унеслись по небу на запад, где они и обитают. А когда я открыла глаза, мужчина, серая стена и люди у ворот будто всплыли из каких-то глубин и осели на поверхности, и остались там, ясные и холодные.
– Бедняжки! – сказала моя мать.
Тем временем Ричард был похож на человека, у которого что-то выскользнуло из рук и который теперь хватал пустой воздух. Он взглянул на нас, и у меня возникло желание протянуть руку и успокоить его, сказать, что он в безопасности. Но тут Ричард опомнился и улыбнулся, словно у него действительно был повод для радости.
Он увидел толпу у ворот и затянул веселую песенку о смуглой девушке и ее возлюбленном, а люди ухмылялись и притопывали. Затем моя мать велела нам идти к столу и усадила мистера Ричарда по правую руку от себя.
Он ел так, будто прежде питался шиповником и боярышником, а воду пил из ручья. Когда мясо унесли, он торжественно открыл сумку и выложил на стол разные вещи. Чего там только не было: и застежки, и броши, и ожерелья из бус, а еще множество листов пергамента, сшитых вместе, хотя ни один из них не совпадал по размеру с его книгой. И тогда, увидев в моих глазах живой интерес, он вложил мне в руки драгоценный том и велел рассмотреть рисунки. Это и правда была изумительная работа: заглавные буквы обрамляли ярко-голубое небо и золотые одеяния, а посреди текста имелись широкие цветные рисунки, изображавшие процессию принцев и принцесс, и города с церквями на крутых скалах, и синее море, разбивающееся под ними. Они были подобны маленьким зеркалам, отражавшим те образы, которые я видела проплывающими в воздухе, но здесь они были увековечены.
– А вы когда-нибудь видели подобные зрелища? – спросила я его.
– Они открываются тем, кто ищет, – загадочно ответил он, забрав у меня рукопись, перевязав обложку и спрятав за пазухой.
Снаружи рукопись была пожелтевшей и потрепанной, словно миссал любого благочестивого священника, но внутри блистательные дамы и рыцари двигались под непрекращающуюся мелодию прекрасных слов. В своем плаще он спрятал целый волшебный мир.
Мы предложили ему ночлег и не только, если он останется и споет еще. Однако он прислушивался к нашим мольбам не больше, чем сова в зарослях плюща, и он лишь сказал: «Я должен идти своей дорогой». К рассвету он покинул дом, а нам показалось, будто необычная птица на мгновение села на нашу крышу, а потом полетела дальше.
(6)
Летнее солнцестояние.
Наступает неделя, а может, всего один день, когда год достигает своей наивысшей точки; какое-то время он будет балансировать в этом положении, словно в величественном созерцании, а затем медленно спустится, как монарх со своего трона, и сам окутается тьмой.
Но цифры – скользкая, ненадежная вещь!
В данный момент у меня такое чувство, будто я взмыла в безмятежную высь, на могучую спину мира. Мир в стране и процветание нашего маленького уголка – ведь мой отец и братья сейчас дома – вот что составляет мое счастье; взгляд беспрепятственно скользит с гладкого небесного купола на крышу нашего дома, и они словно единое целое.
Таким образом, было решено, что летнее солнцестояние – самое подходящее время для нашего паломничества к святилищу Пресвятой Богородицы в Уолсингеме49, тем более что в этом году мне предстоит за многое ее поблагодарить и помолиться о большем. Моя свадьба с сэром Эмиасом назначена на двадцатый день декабря, и мы заняты приготовлениями. Поэтому вчера я отправилась в путь на рассвете и пошла пешком, дабы показать, что я смиренно иду к святыне. А долгий путь – это, несомненно, лучшая подготовка к молитве.
Пусть душа будет бодрой, как вскормленная пшеницей лошадь; пускай она встает на дыбы и мчится, пускай швыряет вас из стороны в сторону. Ничто не удержит ее на дороге, и она понесется по росистым лугам, сминая копытами тысячи нежных цветов.
Но день становится жарче, и вы можете вывести ее, все еще пружинящим шагом, назад на прямую дорогу, и она будет нести вас легко и быстро, пока полуденное солнце не вынудит сделать привал. По правде говоря, и без преувеличений, разум легко выбирается из лабиринта застоявшегося духа, подгоняемый парой бодрых ног, и самой душе становится легче от всего этого. Таким образом, за три часа, проведенные в дороге на Уолсингем, меня посетило столько мыслей, что их хватило бы на целую неделю, проведенную взаперти.