Заморыш

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Ухмылка исчезла с моего лица в одну секунду. Просто ‐ раз! И я уже стою в состоянии тихого охренения.

Новая жизнь? Серьезно? Да еще и мне?

Внезапно висок стрельнуло так, что в глазах поплыли чёрные круги, а ноги подкосились.

Пришлось опереться о стену дома, чтобы не упасть мордой в грязь.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, осмотрелся. Чертова улица жила свой жизнью. Ей было насрать на чумазого пацана с пробитой башкой, который того и гляди, упадёт. Если я прям здесь кончусь, даже никто не обратит внимания. Был пацан и нет пацана.

Рядом заорал какой-то мужик в кепке. Он правил лошадью, хотя лошадь не сильно устраивал такой расклад. Она била копытом и косилась на возницу, будто желала ему искренне, от всей души сдохнуть.

— Побереги-и-ись! ‐ рявкнул мужик.

Я еле успел отсрочить в сторону, чуть не намотало на колеса.

Странно, но даже сквозь подошву ощущалось насколько булыжник неровный, острый. Прямо как издевательское напоминание, что я больше не сижу в своей роскошный вилле в Рио. Что теперь у меня есть только разбитая башка, эта сраная улица, мощеная камнем и ни малейшего понимания ‐ как такое вообще возможно.

Сделав шаг вперед, я влился в поток прохожих, и глазел по сторонам, поминутно охреневая от увиденного.

Мимо меня проплывали господа в черных котелках и с тросточками, брезгливо морщась и стараясь не смотреть в мою сторону. Проносились кареты, забрызгивая грязью из-под колес.

В подворотнях жалась такая же, как я, ребятня. Чумазые, в рванье. На прохожих они косились и высматривали, что плохо лежит.

Сквозь уличный гул в голове билась лишь одна зудящая мысль:какой, черт возьми, сейчас год?

Впереди, у фонарного столба, надрывал горло паренек в съехавшем на ухо картузе. Через плечо перекинута сумка, битком набитая серыми листами.

— Петербургский листок! Свежие новости! Скандал в городской Думе! Свежие новости!

Вот кто мне сейчас все объяснит. Десяток шагов и я рядом. Пацан тут же насторожился, прижал сумку локтем и зыркнул исподлобья.

— Чего надо?

— Покажи, — хрипло попросил я, кивнув на газету.

— Пятак гони, рвань, — огрызнулся он, демонстративно отворачиваясь. — Читать, поди, не умеешь, а туда же…

Я сделал еще шаг. Газетчик дернулся, выставляя кипу листов перед собой, как щит.

— А ну не балуй! Кликну городового! Получишь тут на орехи!

Но я уже разглядел шапку. Странный старый шрифт, завитушки, яти и твердые знаки. Зато цифры понятные.

«12 Іюня 1888 года».

Мир покачнулся, и я еле устоял, тупо глядя на удаляющуюся спину мальчишки.

Это не розыгрыш. Это царская, мать ее, империя. Ни антибиотиков, ни интернета, ни ракет, ни авто.

Только жандармы, царь-батюшка и я.

Я в прошлом, твою то мать.

Висок снова прострелило. Ослепительная вспышка боли и перед глазами на секунду встала картина. Мутная, серая.

Разом нахлынули воспоминания этого тела: приют. Мой новый дом.

Я мотнул головой, сгоняя наваждение.

«Вот и новый шанс, — подумал я, зло сплюнув на булыжник. — Новая жизнь».

Похоже, в этот раз начинать придется даже не с нуля. А с глубокого, сука, минуса.

Загнанная в угол крыса. Вот кем я ощущал себя. Худой и битый, в чужом мире, в чужом теле. Дурацкое, беспомощное положение.

И тут из неказистой дощатой будки, сколоченной у самой стены дома, раздался скрипучий голос:

— Сенька! Ты, что ли? Чего застыл?

Впрочем, голос хоть и хриплый, но без явной угрозы.

Я сунул голову в будку. В лицо тут же ударило волной густого жара. Настоящая баня, только воняло не березовым веником, а канифолью, кислотой, расплавленным оловом и потом. Внутри, в тесноте, чадила маленькая железная печка, в которой докрасна раскалялся массивный паяльник. По полу были раскиданы жестяные обрезки, старые чайники, дырявые тазы.

А посреди всего этого хлама на низкой скамье сидел мужик.

Точнее, полмужика.

Ступней у него не было — обрубки чуть ниже колен. Лицо морщинистое, обветренное. В руках — запаянный чайник, который мужик придирчиво осматривал.

Висок снова прострелило болью. Мозг услужливо подкинул: Осип Старцев, он же Старка. Бывший солдат, калека, ныне — лудильщик. Вопреки прозвищу, совсем не стар — лет тридцать пять, не более.

— Ну, чего в проходе встал? А ну, заходь, — ворчливо пригласил мастер.

Я молча шагнул внутрь, пригибаясь в низком проеме.

Старка окинул меня цепким, въедливым взглядом, и нахмурился.

— А это что за украшение? — кивнул он рану. — А ну, сядь.

И указал на перевернутый ящик. Пришлось подчиниться.

Что это еще за аттракцион невиданной щедрости?

Старка отложил свой инструмент, кряхтя, придвинулся ближе. Пахло от него табаком и металлом. Сжал мою голову мозолистыми пальцами, оглядел.

Я зашипел сквозь зубы.

— Терпи, казак, атаманом будешь. Не девка, — буркнул он. — Опять этот душегуб Семен лютует? На нем пробы ставить негде, на ироде.

Мастер достал из ящика пузырек с какой-то мутной жидкостью и чистую, хоть и пожелтевшую от времени, ветошь.

— Сейчас щипать будет.

«Щипать» — это он мягко выразился.

В рану будто насыпали битого стекла и плеснули кислотой. Я вцепился в края ящика так, что ногти хрустнули, стиснув зубы до скрипа. Тело пацана хотело взвыть, но я приказал: «Молчать!»

Старка внимательно посмотрел на мою реакцию.

— Гляди-ка. А раньше бы уже слезы в три ручья лил. Взрослеешь.

Он туго, по-солдатски, перевязал мне голову холстиной.

— Ну, рассказывай. За что от мастера огреб?

— Не знаю, — хрипло соврал я.

Голос был чужой, надтреснутый.

Врать я не любил, да и отвык. Но, похоже, здесь к такому методу придется прибегать частенько.

Старка закончил с перевязкой, отстранился.ы

— Ладно. Не помрешь. Ступай уже в свой приют, а то на ужин опоздаешь.

— Дорогу забыл, — мрачно буркнул я.

Это была лучшая легенда.

Старка снова хмуро свел брови.

— Куда дорогу? В приют свой? Совсем тебе, Сенька, мозги отшибли?

Я молча кивнул. Играем в контуженого до конца.

— Тьфу ты, горе луковое… — Мужик тяжело вздохнул. — Иди прямо по этой улице, никуда не сворачивай. Дойдешь до большой площади с часовней, свернешь налево. А уж там свой желтый сарай за оградой не пропустишь.

Он махнул рукой в нужном направлении, и взялся за свой паяльник.

Я поднялся и кивнул.

Мужик ничего не ответил, да этого и не требовалось. Мне оставалось лишь выйти из душной конуры безногого солдата обратно на улицу.

В моем старом, пропитом теле краски давно потускнели, все стало сероватым, приглушенным. А здесь, все орет. Небо — нагло-синее. Солнце — злое. Кровь на повязке, которую я мельком видел алая.

Ощущения резкие. Запахи, звуки, боль. Это… раздражало. Я давно отвык, что мир может быть такимчетким .

Но теперь у меня было направление и чистая, хоть и вонючая, повязка на голове. Уже неплохо!

Дорога, указанная солдатом, вывела к площади с часовней, а оттуда налево. И вот уже показался знакомый фасад.

«Точно желтый сарай, по-другому и не скажешь».

Огромный казенный дом с облезлыми колоннами у входа. Как будто психушку покрасили, ей-богу.

Высокая чугунная ограда с пиками. Над парадным входом — потемневшая от времени табличка с затейливой вязью:

«Воспитательный Домъ его сiятельства князя Шаховскаго» .

Я нырнул в калитку.

Навстречу, шаркая стоптанными сапогами, шел дядька. Пожилой, с засаленным воротником рубахи и небритый. От него за версту несло махоркой. И сразу вспомнилось: Спиридоныч. Не самый худший мужик, судя по памяти.