Заморыш

Он лениво прищурился, глядя на меня, а потом заметил повязку. Лицо его не изменило выражения: ни сочувствия, ни удивления. Подумаешь, еще один из города с набитой мордой. Не первый и не последний…

— Опять? — буркнул он. — А ну, пошли, покажем тебя немцу нашему, пока не ушел!

Спиридоныч схватил меня за локоть и потащил внутрь. Мы углубились коридоры, и в нос ударил дух казенного заведения.

А через минуту он уже втолкнул меня в лазарет, в котором стояли несколько пустых железных коек, накрытых серыми одеялами.

Дверь снова скрипнула, и на пороге появился лекарь. Даже если бы не слова Спиридоныча, я бы все равно сразу понял, что он немец. Все как с картинки: аккуратный, подтянутый, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг блестящей лысины и щеточкой усов.

Он кинул на меня короткий брезгливый взгляд.

— Ну-с, показывать, что у нас тут?

Без лишних слов сухими, жесткими пальцами содрал повязку, которую намотал Старка.

— Пфуй! Дикий работа! Вас ист дас фюр айн швайнерай? — зашипел он, разглядывая рану. — Кто это делал? Палач? — И повернулся к Спиридонычу: — Воды! Шнель! И тряпку!

Пока Спиридоныч кряхтя исполнял приказ, немец осматривал меня, как диковинного жука. Его прикосновения были сухие, быстрые, неприятно-четкие. Он быстро простучал мою тощую грудь, послушал дыхание, задрал веки.

— Голова кружится? Тошнит?

— Нет, — ответил я коротко.

Он удовлетворенно кивнул.

— Гут.

Промыв рану, смазал ее чем-то адски жгучей мазью.

Терпя боль, я только стиснул зубы.

— Шайсе, — глухо ругнулся немец. Быстро стянул края раны бинтом и бросил Спиридонычу: — Жить будет. Забирай.

Доктор тут же сложил инструмент и сухо щелкнул замком саквояжа, даже не взглянув на меня, вышел из лазарета.

Сторож выпроводил меня в коридор и подтолкнул к тяжелой двустворчатой двери. На потемневшей медной табличке значилось:«Дортуаръ воспитанниковъ мужского пола» .

Створка заскрипела, и я шагнул вперед.

Огромное гулкое помещение. Стены до уровня груди закрашены в унылую коричневую краску, сплошь покрытую царапинами и затертую. Выше серая от времени побелка. Окна задраны под самый потолок и закрыты решеткой. Лишь в дальнем углу, под темным образом Александра Невского, чадила одинокая лампадка.

Воздух здесь был: тяжелый, въедливый дух немытых тел, прелого сукна и сапожной ваксы.

Внутри копошилось рыл сорок, в одинаковых казенных куртках и шароварах. Стоило двери за моей спиной захлопнуться, как гвалт начал стихать.

Четыре десятка пар глаз уставились на меня. Точнее, на белую повязку.

Расклад читался сразу, даже копаться в чужой голове не пришлось. Вон там, у самой печки, на лучшей койке развалился крепкий парень. Силантий Жигарев. Жига. При виде него мозг отозвался тупой пульсацией — всплыл страх Сеньки перед местным паханом. Вокруг Жиги кучковались подпевалы. Остальные обычные мальчишки и страдальцы.

Жига даже не удосужился сесть. Лениво скосил глаза.

— Эй, страдалец! — с наглой издевкой протянул он. — Чего с башкой, Сенька?

Рядом тут же подпрыгнул щуплый пацан с бегающими глазками:

— Видать, умище прет, Жига! Кость не держит!

Спальня хихикнула.

— Да какие там мысли! — выкрикнули с дальнего конца. — Он у Семена деталь запорол! Вот мастер его и приголубил!

Смех грохнул с новой силой. Жига выждал паузу, наслаждаясь моментом, и медленно сел на койке.

— А-а-а… Значит, Сенька у нас бракодел, — его голос разнесся по притихшему дортуару. — Руки-крюки. Таким в мастерскую путь заказан. Знаешь, куда тебя теперь пристроят? Параши чистить. Будешь за нами дерьмо выносить. Самое место тебе среди говновозов.

Все замерли. Ждали, что как всегда Сенька сейчас ссутулится, втянет голову в плечи или начнет жалко мямлить. Ждали привычного унижения.

А я не опустил глаз.

Ни злости, ни страха. Лишь глухая усталость. Мне было скучно смотреть на это.

Жига нахмурился. Самодовольная ухмылка на его лице дрогнула и сползла, сменившись растерянностью. Он не понимал в чем дело, но уловил: привычная схема дала сбой.

Я позволил тишине повисеть еще секунду и коротко, криво усмехнулся.

— Это ты теперь решаешь, кому куда путь заказан? — безразлично, спросил я. — В принцы видимо выбился. Барчук.

Лицо Жиги окаменело, не ожидал он прямого вызова.

— Подрос, что ли? Страх потерял, — прошипел он.

И уже начал подниматься с койки, а я начал прикидывать как смогу выдержать удар…

ДО-О-ОНГ!

Раздался удар колокола.

Это был сигнал к ужину, дортуар взорвался криками.

— Пошли-пошли-пошли!

— А ну, пусти!

— Не зевай, рты раззявили!

Толпа из голодных пацанов это та еще стихия. Меня подхватило этим потоком, едва не сбив с ног. Тело мотало из стороны в сторону. Я еле успевал переставлять ноги, чтобы не упасть и не быть затоптанным.

А вот Жига и его свита двигались не торопясь. Они шли не в толпе, асквозь нее. И толпа расступалась. Иерархия мать вашу.

Гулкая трапезная, с длинными, некрашеными столами, изрезанными ножами уже ждала.

На длинном столе было приготовлено пиршество: на каждого миска серой, безликой баланды, которую здесь называли кашей, кружка бурой, едва теплой бурды, отдаленно напоминающей чай. И в центре этого великолепия главная ценность и местная валюта ломоть черного хлеба.

Не успели мы сесть, как трапезная превратилась в биржу.

В одном конце стола Грачик уже менял свой ломоть хлеба на какую-то картинку, вырезанную из газеты.

Другой кусок уходил в уплату карточного долга. Здесь это не просто еда. Это валюта.

Ко мне подкатился сопляк лет двенадцать с хитрыми глазками.

Бяшка, вспомнил я.

— Сень, а Сень, — прошипел он, пряча руку под столом. — Махнемся?

И разжал кулачок. На ладони лежали два кривых, ржавых гвоздя.

— Прекрасное предложение, — прокомментировал я ровным голосом. — И какой нынче курс гвоздя к хлебу?

Мальчишка завис и захлопал глазами. Сложное слово курс до него не дошло, и он ушел на поиски более сговорчивого.

Но мое внимание, как и внимание всей трапезной, уже было приковано к ажиотажу в дальнем конце стола. Там Трофим Кашин, медлительный увалень с толстыми губами, спорил с кем-то на чернильницу-непроливайку.

— На три куска спорим, что выпью! До дна! — багровея от азарта, ревел он.

Три куска хлеба — целое состояние. За такую сумму здесь готовы на многое. Вокруг пацанов уже собралась толпа: все гудели, зубоскалили, делали ставки.

Я смотрел на этот театр абсурда с любопытством. Три ломтя хлеба за то, чтобы наглотаться купороса и неделю гадить чернилами. Сделка века. Развлекались как могли.

Парень под одобрительный рев толпы схватил чернильницу, зажмурился и опрокинул ее содержимое в глотку. Лицо приобрело сине-зеленый оттенок. Он закашлялся, подавился, но не сдался.

Отвернувшись от этого цирка, я уже было собрался впиться зубами в свой кусок, как вдруг в паре шагов от меня раздался тихий, сдавленный всхлип.

Малец лет семи, совсем сопляк, давился беззвучными слезами. Перед ним стояла пустая миска. А рядом возвышается Жига. Он неторопливо дожевывалсвой кусок хлеба и тянул руку к куску мальца.

— Тебе не надо, — ухмыльнулся он, и его свита тихогыгыкнула . — Зубы могут выпасть.

Малыш попытался прикрыть свой хлеб ладошкой, но Жига презрительно щелкнул его по лбу и без малейшего усилия забрал добычу.

Вся трапезная наблюдала за этим молча. Сильный жрет. Закон джунглей.

Раньше я бы прошел мимо. Чужие проблемы меня не волнуют. Но сейчас…

Сейчас я видел одно. Жига только что отнял у самого мелкого, у слабого. Он — крыса. И все это видят, хоть и боятся сказать. А вот я понимал, не смогу с ним ужиться. Так, чего тянуть?