Заморыш

…Деревня под Москвой. Запах дыма и земли. Низкое, тяжёлое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик. Стоит рядом, сжимает мою руку своей шершавой ладонью.

Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть.

…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем угол за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля и плача младенцев, да пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху. Да неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте и возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая беспросветная усталость. Потом пришла водка. Сначала по праздникам, потом чтобы согреться, потом чтобы забыться.

…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара хватило. Раздели догола.

Потом…

Потом — холодный околоток. Равнодушный усатый пристав. Казенная похлебка. И ворота приюта. И было все это десять лет назад!

Воспоминания отступают, оставляя лишь чужую боль.

В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь Сеня. Сиротка из приюта князя Шаховского.

— Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец. Жив!

Голос принадлежал тому, что был сутулый.

Я дернулся и попытался сесть. Хрен там. Тело не слушалось. Просто какая-то вата. Мышц не чувствую, ноги-руки как неродные

Бородатый мужик, Семен, кажется, облегченно выдохнул. Тот факт, что не придется в ночи таскать трупы по канавам, его обрадовал. Но тут же на физиономии бородача появилась злость. Даже скорее ярость. Так будет точнее.

— Ах ты, падаль! Щенок! — рявкнул он.

Я падаль⁈ Нормально!

Он собирался меня по-тихому прикопать в канаве, а теперь еще о обзывается? Вот ведь мудак.

— Притворялся, да⁈ Отдыхать вздумал сучоныш, пока я тут из-за тебя… — Семён наклонился ко мне ближе.

Меня чуть не вывернуло от запаха сивухи.

— Я тебе сейчас устрою, ты у меня пожалеешь, что на свет родился.!

Мозолистая пятерня схватила меня за ухо и дернула вверх.

— А-АЙ! — заорал я против воли, боль прострелила до самого затылка.

Он еще и выворачивал ухо так, что оно моглл оторваться к чертям собачьим.

Я дернулся, пытаясь освободиться. Раз. Два. Куда там. Только еще хуже сделал. От боли аж в глазах потемнело. Семён, не выпуская уха, одним рывком поставил меня на колени.

— Я тебя, гнида, научу заготовки портить! Я тебя научу притворяться!

Он замахнулся для удара, но его руку перехватил второй.

— Постой, Семён!

— Пусти я сказал! — рявкнул бородач, но второй не отступал. Одной рукой сжимал запястье своего дружка, второй тыкал в меня.

— Да он в крови весь, башку ему раскроил! Убьешь ведь дурак, и что тогда?

Семён замер, брезгливо глянул на меня. В итоге ухо все-таки отпустил.

— Тьфу тля… — Он демонстративно вытер руку о штаны. — Пошел вон отседова. Проваливай в свой приют. Считай на сегодня отработал. И чтобы завтра…

Бородач не договорил, махнул рукой и отвернулся. Типа, слов у него не хватает на такого гада как я. Федор просто покачал головой и молча зыркнул глазами в сторону выхода. Намекал, что самое время мне свалить. Пока реально не прибили…

Я поднялся с колен. Меня тут же качнуло в сторону. Ноги дрожали. В голове гул стоял. И слабость.

Слабость была особенно сильной. Ну ясен хрен. Пробитая голова никого не делает здоровее.

Уже перед выходом, прежде, чем переступить порог, я не выдержал, оглянулся. Семен активно делал вид что изучает какую-то деталь. В мою сторону не смотрел.

«Ничего, Семушка, — промелькнуло в голове, пока я ковылял к выходу. — Ответишь ты мне и за ухо, и за канаву и за щенка».

Я доковылял до двери, толкнул ее, вывалился наружу.

Свет. Яркий солнечный свет.

Пришлось зажмуриться, да еще и рукой прикрыться. И сразу грохот. Цокот, ржание, крик всё в одну кашу.

Я осторожно приоткрыл слезившиеся глаза, и ошалел.

Асфальта не было. Высоток не было.

Мимо пронеслась пролетка, обдав грязью. Бородач на козлах взмахнул кнутом и обматерил меня.

По тротуару, спешили дамы, брезгливо поднимая подолы. С этими нелепыми выступами на заднице. Вуали, шляпки. Рядом вышагивали мужчины в котелках и сюртуках, опираясь на трости.

Взгляд уперся в вывески.

«БУЛОШНАЯ». «МАНУФАКТУРА. ЧАЙ. САХАРЪ». «ЦЫРЮЛЬНЯ».

Ни одного автомобиля. Никакого гула машин не слышно. Только цокот копыт, скрип колес

и крики разносчиков:

— Воды! Кому воды студеной!

— Пирожки горячие, с пылу с жару!

Это был не сон. Во сне не бывает таких запахов. Которые били прямо в нос: едкий дым из труб, свежая выпечка, вонь из сточной канавы и вездесущий лошадиный дух.

Это был не бред. Это было слишком реально.

Я должен был сгореть заживо. Но я стоял здесь с пробитой башкой, в теле заморенного пацана.

Я умер. Но я был жив.

Новый шанс.

Я выдохнул. И впервые за эту… жизнь… ухмыльнулся.

Новая жизнь. НОВАЯ ЖИЗНЬ!!!