Заморыш

Надо переводить тему, а то начнут языками чесать, не остановишь.

— Так что? — обвел взглядом притихшую стаю. — Хабар я принес. Теперь уговор.

Кремень хмыкнул.

— Мне угол нужен, пока на ноги не встану. И огонь ваш — скоро я за уловом на реку пойду, рыбу печь надо. Да и помощь ваша сгодиться. Ну, что приютите?

Кремень сейчас чувствовал себя обязанным и этим я пользовался. Но он не хотел терять лицо, быстро соглашаясь. Он выдержал паузу.

— Падай, — наконец кивнул он на самое сухое место у каменной опоры моста, где лежали рогожи. — Места хватит. В тесноте, да не в обиде.

И тут же, чтобы закрепить свою власть, резко рявкнул на Штыря и остальных:

— А ну, шевелись, огольцы! Чего расселись⁈ Раздувай угли! Дров подкиньте! Гостя встречать надо!

Народ засуетился. Подкидывая дрова и раздувая костер.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. Устроившись по удобней, меня тут же рубануло, проснулся, когда было уже светло.

Проснувшись, я огляделся. И собрался за рыбой, Кремень выделил мне в помощь двоих. Мелкого, вертлявого Штыря, у которого глаза горели от любопытства, и крепкого, молчаливого парня лет тринадцати по кличке Сивый.

Мы вышли к берегу Невы, когда заводские трубы уже вовсю коптили низкое серое небо.

Место здесь было глухое, вокруг ивняк. Под ногами хрустел шлак и битое стекло, перемешанное с речной галькой.

Я шел первым, внимательно осматривая берег. Вспоминая где стояли наши снасти.

— Тута, что ль? — нетерпеливо спросил Штырь, прыгая по камням.

— Тихо, — осадил я его. — Смотри под ноги.

А сам искал ориентир — корягу, торчащую из воды, похожую на костлявую руку. Вот она.

Подошел к воде. Там заприметил колышек, вбитый в глину и присыпанный мусором, и дернул за бечеву.

Шнур натянулся. Сначала шло легко, но потом с ощутимым напрягом. Видимо рыбка очень не хотела очутится на сковородке и рвалась на волю.

— Ого! — выдохнул Сивый, подходя ближе.

Рывок. Вода вскипела буруном. Я выволок на гальку первую вершу.

В ивовой клетке, изгибаясь дугой, щука. И неплохая килограмма на полтора, не меньше.

— Вот это да! — взвизгнул Штырь, порываясь сунуть руки к сетке. — Рыбина! Здоровая!

— Лапы! — рявкнул я, перехватывая его запястье. — Пальцы лишние?

Осторожно развязал горловину ловушки. Щука щелкнула пастью.

— Куснет — до кости, — пояснил я деловито. — Загноится потом, палец оттяпают. Смотри, как надо.

Я прижал рыбину коленом, перехватил за жабры и коротким, точным ударом камня по плоской башке успокоил хищницу. Щука дернулась и обмякла.

— В мешок, — скомандовал я Сивому.

Аккуратно завязав обратно ловушку, вручил ее Штырю, пусть хоть делом займется.

Мы двинулись ко второй ловушке за россыпью валунов.

Её мы уже вытаскивали вдвоем с Сивым. Когда корзина показалась из воды, она была похожа на шевелящийся серебряный слиток.

Караси. Плотва. Окуньки.

Верша была полная. Рыба билась сплошным живым клубком, сверкая чешуей.

— Да тут на полк хватит! — Штырь плясал вокруг от радости. — Пришлый… Ты как наколдовал-то?

— Снасть правильная, — усмехнулся я, вытряхивая рыбу в мешок, который держал Сивый. — И место тоже.

Третья ловушка шла тяжелее всех. Она зацепилась за корягу, пришлось повозиться. С риском искупаться. Но когда мы её выдернули…

На дне корзины ворочались два широких, плоских, как подносы, бронзовых леща. Их бока были покрыты густой слизью. А рядом с ними, топорща колючий спинной плавник, скалил клыкастую пасть крупный судак.

Это была уже не просто еда — такую рыбу можно коптить, солить впрок.

Все ловушки осмотрели и все были полны рыбы, а мешок забит.

— Ну эт… — протянул Сивый, уважительно глядя на меня.

— Рано радоваться, — отрезал я, вытирая слизь с рук о штаны. — Снасть должна работать.

Мы выбрали из улова несколько мелких плотвичек. Я раздавил их в кулаке, смешивая с остатками размокшего хлеба, и снова набил этой смесью верши.

— Зачем? — не понял Штырь. — Мы ж наловили!

— Чтоб завтра тоже улов был, — пояснил я. Начав аккуратно затапливать ловушки на прежние места. — Рыба кровь почует и на запах пойдет.

Мы спрятали верёвки среди травы, что бы берег выглядел так же пустынно, как и до нас.

— Уходим.

Сивый закинул мешок с уловом на спину. Он был мокрый, и с него тут же закапал вода. Котомка была тяжелой, килограмм двенадцать живого веса, но Сивый тащил её легко. Своя ноша не тянет.

В этот момент над Невой протяжно, басовито заревел гудок Стекольного завода, сзывая вторую смену. Тысячи людей сейчас шли в душные, жаркие цеха, чтобы гробить здоровье за копейки.

Под каменным сводом моста жизнь кипела. Оказалось, что утреннее уныние было обманчивым. Те пятеро, которых я застал спросонья, были лишь верхушкой айсберга. На запах дыма и еды из тумана, как черти из ада, полезли остальные члены стаи.

Шмыга — тощий, с бегающими глазками. Кот — гибкий, вечно чешущийся пацан. Угрюмый здоровяк Колун, чем-то похожий на Васяна, только злее. Упырь и совсем мелкий Бекас, у которого сопли текли до подбородка.

В обычные дни они разбегались кто куда: кто побирался у Александро-Невской лавры, кто шарил по рынкам, высматривая, что плохо лежит. Но сегодня многие оказались здесь.

В большом, закопченном и мятом котле, висевшем над огнем, бурлило варево. Туда пошла вся рыбья мелочь: караси, плотва, окуньки и щука. Кремень, сыпанул туда две горсти пшена и щепотку крупной соли, запах пошел такой, что у пацанов затряслись челюсти.

Густой, одуряющий аромат ухи перебивал даже вонь, шедшую от воды.

Крупную рыбу решили готовить отдельно.

Кремень её лично потрошил своим осколком стекла.

— Соль сюда… вот так, по хребту… — бормотал он, втирая белые кристаллы в розовое мясо. — Штырь, вешай выше, где дым гуще! Пусть вялится.

Штырь с глазами, полными обожания, выполнял команды, то и дело поглядывая на меня как на шамана, сотворившего еду из ничего.

— Налетай! — скомандовал Кремень, снимая котелок с огня. — Чур, не толкаться! Ложками по очереди!

Началась трапеза. Ели жадно. Обжигались и хлюпали и причмокивая. У кого не было ложки, хлебали через черепком или прямо руками вылавливали куски рыбы.

Мне, как гостю и главному добытчику, Кремень с уважением подвинул кусок бересты, на котором дымился лучший кусок вареной щуки — белое, плотное мясо.

— Хрястай, Пришлый, — буркнул он, вытирая жирные губы рукавом моего же подарка — жигиного пиджака. — Заслужил.

Я ел молча. Наслаждаясь. Горячая еда падала в желудок тяжелым, приятным комом, разливаясь по телу теплом.

Теперь я мог им показать спину. Я перестал быть чужаком, я влился встаю.

Когда первый голод утолили. И народ расселся вокруг огня, я решил, что пора переходить к делу.

— Рыба это хорошо, — начал неторопливо, вытирая руки о пучок сухой травы. — Брюхо набили. А что с деньгами, атаман? Где живая копейка водится?

Кремень лениво потянулся.

— Копейка… — хмыкнул он, ковыряя зубы. — Копейку, Пришлый, еще поймать надо. Она, стерва, скользкая.

— Знаю одного старьевщика за заводом… — закинул я удочку. — Одноногий такой. Что ему снести можно, чтоб заработать?

Кремень скривился, сплюнув в костер.

— А… этого. Знаем. Жмот он. А носить… — Он обвел взглядом кучу мусора вокруг. — Тряпье можно. Лапти старые. Бумагу.

— И много на этом погреть можно? — усомнился я.

— Гроши, — честно ответил вожак. — Тряпье — товар ходовой, но дешевый. К тому же там охотников будь здоров. Крючники ходят. У них крючья железные, мешки огромные. Залезешь на их участок — могут и бока намять, а то и перо в бок сунуть.