Заморыш

Он подкинул веточку в огонь.

— Кости еще можно, старьевщики их на клей берут, или на завод сахарный. Но это работа паскудная. Воняют они, мухи роем вьются, да и тяжелые, зараза. Спину надорвешь, пока мешок наберешь, а дадут тебе пятачок.

— Стекло? Пенька?

— Стеклобой — копейки. Целые бутылки искать — удача редкая. Пенька, канаты старые — тоже редкость.

Кремень покачал головой, глядя на меня с высоты своего уличного опыта.

— Не, Пришлый. Горб наживешь, а денег не увидишь. Так, на сухарь да сивуху по праздникам.

Я кивнул. Подтвердились мои догадки.

— А полегче хлеб есть? — спросил я, глядя на огонь. — Чтоб спину не гнуть?

— Есть, чего ж нет, — оживился Штырь, облизывая ложку до блеска. — К Лавре Александро-Невской можно пойти! Там барыни богатые ходят, богомольные! Подают щедро!

Кремень дал ему легкий подзатыльник.

— Ага, подают. Ты, мелкий, может, и выпросишь. А таких лбов, как мы, — он обвел рукой старших, — там городовые в шею гонят. Да и свои там есть. У них там места прикормленные, чужаков бьют смертным боем. Платить надо старшему, а он три шкуры дерет.

Главный помолчал, ковыряя угли палкой.

— Вот у Семеновских казарм — другое дело. Там солдатики стоят. Они сами люди казенные, подневольные, сердце у них доброе. Еды много остается — хлеб, сухари, каша. Если подойти, шапку снять, жалобно так попросить: «Дяденька служивый, Христа ради…» — иной раз и отсыплют полную шапку савотеек или каши плеснут. Там кормиться можно.

Босяки одобрительно загудели. Тема была знакомая, проверенная.

Я слушал их и чувствовал, как внутри поднимается холодная, злая усмешка.

Вот он, потолок их мечтаний. Найти дохлую кошку, сдать тряпки за копейку или униженно выклянчить сухари у солдат, давя на жалость.

«Дяденька, Христа ради…»

Нет. Я не для того выжил, не для того вооружился, чтобы стоять с протянутой рукой.

Мне нужен масштаб — капитал.

В тайнике была связка украденных ключей, двенадцать профилей. Ключи от амбаров, лавок и складов, запертых на замки Глухова.

Пока Кремень расписывал прелести солдатской каши, я уже прикидывал совсем другую схему.

— Казарма — это интересно, — произнес я вслух, и Кремень довольно кивнул, думая, что его совет оценили. — А ну, хорош бока греть! — Я поднялся, отряхивая колени от золы. — Дело есть.

Кремень лениво зевнул.

— Куда, Пришлый? Дай жирку завязаться.

— Жир, атаман, нагуливают, когда есть на что, — жестко ответил я. — Хватит копейки на паперти выклянчивать и мелочь по карманамтырить у зевак. Это мышиная возня. Надо готовить серьезные дела.

Подобрал уголек из костра и начертил на опоре моста ромб, а внутри — букву «Г».

— Слушайте,огольцы .

Мелюзга, включая Бекаса и Кота, подтянулась ближе, видя, что «старшой» говорит дело.

— Сейчас разбиваетесь на пары. Идете на Обводный, вдоль складов, лабазов и пакгаузов. Внутрь не лезть. Гаврилам на глаза не попадаться. Идете тихо, смотрите в оба.

Я ткнул пальцем в рисунок на камне.

— Вас интересуют только замки. Навесные. Черные, тяжелые. Ищите вот такое клеймо — буква «Г» в ромбе. Или надпись: «Глуховъ».

— Зачем нам замки разглядывать? — нахмурился Кремень, поправляя воротник пиджака. — Их же ломом сшибать, а там сторожа. Да и интерес наш какой?

— Ломом — нет. А головой — да. — Я многозначительно постучал себя по виску. — Маза, Кремень. Уж поверь, обиженными не будете. Запоминайте: где висит, высоко ли, есть ли рядом будки, как часто фараон проходит. Кто найдет склад с таким замком получит лишнюю пайку.

Глаза пацанов загорелись. Да и риска никакого просто посмотреть. Кремень же лишь хмыкнув, не споря и не пытаясь включить главного, выгоду он чуял, и что с меня можно поиметь.

— Шмыга, Кот, Бекас — брысь! — рявкнул Кремень, включаясь в игру.

Мелочь с гиканьем разбежалась, растворяясь в тумане.

— Ну а мы что? — спросил вожак, поднимаясь. — Тоже на замки глазеть будем?

— Не, деньгу сшибать будем, — усмехнулся я. — Штырь, бери рыбу. Ту, что подкоптили. Идем к Семеновским казармам.

— К солдатикам? — оживился Штырь, хватая связку еще теплых лещей. — Это дело! Они добрые, может, табачку отсыплют!

Путь до Семеновского плаца занял полчаса. Мы вышли из лабиринта трущоб на огромное, продуваемое всеми ветрами пространство.

Плац подавлял своим размером. Огромное поле, окруженное казармами, выкрашенными в желтый цвет.

У самого края, виднелись земляные валы стрельбища. Оттуда доносились хлопки выстрелов.

— Ать-два! Ать-два! — раздавались крики муштры новобранцев.

Оглянувшись по сторонам, я заметил у крайних казарм толпу народа и направился к ним. Остальные за мной.

Солдаты в расстегнутых мундирах сидели на завалинках, чистили амуницию и курили, щурясь на солнце. Рядом на рогожах сохли сухари,недоеденный черный хлеб, тот самый, на который так рассчитывал Кремень.

— Стой здесь, — велел я и направился к группе унтеров, дымивших самокрутками.

Поправляя одежду надеясь, что сойду за уличного торговца.

— Здравия желаю, служивые! — бодро начал я. — Рыбкой побаловать себя не желаете? Свежая, копченая, только с Невы! Жир течет!

Один из унтеров, с рыжими усами, лениво покосился на меня.

— Рыба? — переспросил он. — С Обводного, поди? Тухлятиной кормить вздумал? — Сплюнул мне под ноги.

— Обижаешь, дядя. Стерлядь почти! — Я попытался улыбнуться.

— Пшел вон отсюда, рвань! — вдруг вызверился второй солдат, поднимаясь со скамьи. — Ходят тут, заразу разносят! И так в городе холера ходит, еще вашей дряни не хватало!

— Вали, вали! — поддержал усатый, замахиваясь шомполом, который чистил. — Пока караул не кликнули! Тоже мне, купцы выискались! Вшей своих продавай!

Я отступил, чувствуя, как внутри закипает холодная злость. Не на солдат — они люди подневольные, забитые муштрой, а на свою беспомощность.

Кремень дернул меня за рукав.

— Валим, Сеня. Не в духе служивые. Говорил же, гнилое дело торговля. Надо было «Христа ради» просить, может, и кинули бы корку.

Мы отошли несолоно хлебавши. Штырь уныло волочил связку рыбы, которая теперь казалась бесполезным грузом.

— Зря только ноги били, — ворчал Кремень, сплевывая в пыль. — Босяки мы для них… С нами дела вести — себя не уважать.

Я молчал. Он был прав. В их глазах мы — грязь, мусор. А с мусором не торгуются.

Мы брели вдоль края плаца, огибая стрельбище, чтобы срезать путь к городу. Справа тянулся высокий земляной вал — пулеулавливатель.

Земля здесь была изрыта, трава выжжена или вытоптана до черноты. Вал выглядел как грязная, безобразная рана на теле плаца.

Бах!

Где-то на другом конце полигона выстрелили. Пуля свистнула и глухо чмокнула в насыпь, взбив фонтанчик сухой пыли.

Я остановился.

В голове словно щелкнул тумблер.

Стрельбы каждый день. Сотни солдат. Тысячи патронов. Годами. Десятилетиями.

Куда деваются пули?

Они не испаряются. Свинец — металл тяжелый, инертный. Он не ржавеет, не гниет.

Я посмотрел на грязный, никому не нужный земляной вал. Для Кремня это была просто куча земли. Для солдат — место, куда летит смерть.

Эта насыпь была нашпигована свинцом, как рождественский гусь яблоками. Который лежит в грязи, никому не нужный, просто потому что ни у кого не хватило смекалки или наглости его взять.

— Пришлый, ты чего застыл? — окликнул Кремень. — Пошли уже.

Я схватил его за плечо, разворачивая лицом к валу.

— Погоди, атаман, — тихо сказал я. Голос дрожал от возбуждения. — Ты не знаешь, почем нынче старьевщик свинец берет?

Кремень удивленно моргнул.

— Свинец? Ну… дорого. Он же тяжелый. Копейки три за фунт, может. А то и пять, если чистый. А где ж его взять-то?