Заморыш

— Турка я бы понял. Война есть война. Кто кого пересилит. — Он стиснул зубами мундштук трубки так, что тот хрустнул. — Нет, парень. Не турки меня ног лишили.Свои.

Старка вынул трубку изо рта и сплюнул на земляной пол.

— Зимой в семьдесят седьмом, — начал он, глядя куда-то сквозь меня, сквозь дощатые стены. — Знаменитое ныне Шипкинское сидение. Мороз такой, что птицы на лету падали камнем. Ветер — как ножом по живому режет. Мы там, на перевале, вмерзали в землю заживо. Турки внизу, в долине, в тепле сидят, чаи гоняют, а мы наверху. Шинельки казенные, ветром продутые.

Он помолчал, ворочая в пальцах остывающую трубку.

— А обувка у нас развалилась. Кто лапти сплел, кто тряпки на ноги крутил. Каждый спасался как мог. А уж когда обоз пришёл. Радости-то было, Господи… Интенданты обувку вывалили. А отцы-командиры надрываются: Государю в ножки кланяйтесь за милость! Ну, мы и кланялись. Обрадовались, дураки. Тепло же…

Старка усмехнулся, обнажив желтые пеньки зубов.

— Неделю веселились. Пока первая оттепель не ударила, все раскисло. А потом мороз, пришел. И вот тут-то, Сенька, вся правда и вылезла.

Он подался вперед.

— Смотрю я на свой сапог, а он… плывет. Раскисает, как хлебный мякиш. Чернота блестящая слезает, а под ней не кожа. Бумага. Картон, крашеный гуталином и дегтем. Бутафория. Нас в бумагу обули, понимаешь? Кто-то с пухлой мордой положил себе в карман миллион. Может, жене бриллианты купил, может, любовнице карету. А у нас…

Голос Старки стал сухим.

— Бумага эта намокла, в кашу превратилась. И эта каша вместе с портянками к ногам примерзала. Снять нельзя, только с мясом отрывать. Кандалы ледяные. Так я ноги и отморозил. Антонов огонь. В лазарете фельдшер пилой вжик-вжик и нету солдата Осипа Старцева. Один обрубок остался!

Он с силой выбил трубку о край верстака, вытряхивая пепел.

— Вот такая она, Сенька, благодарность государева. Десять лет прошло. Я здесь, в конуре, чайники паяю за гроши. А тот, кто сапоги бумажные поставил, он, поди, сейчас на Невском, в ресторане жрет и за здоровье его величества пьет. Так что, парень, — поднял он на меня тяжелый взгляд, — если решил ты клыки отрастить — расти. А надобно будет и кусай.

Я слушал молча, не перебивал. Не могу сказать, что эта история меня удивила. На самом деле она — стара как мир. Меняются мундиры, страны, рушатся империи, возводятся новые, а человеческая суть остается той же самой. Людишки такие людишки. Каждый думает только о своем благе. Всегда найдется тот, что кинет близкого, лишь бы набить свою утробу посытнее. Ну или в данном случае карманы.

Я положил ладонь ему на плечо.

— Спасибо тебе, батя, — получилось у меня совершенно искренне, по-настоящему, — И за железо, и за правду.

Старка только махнул рукой, отвернулся. Взял свою трубку и снова принялся набивать ее табаком. Его мысли сейчас были далеко. Где-то там, на заснеженном перевале.

— Ладно, иди уже, — буркнул он. — Спать пора. Предложил бы тебе угол для ночевки, да сам видишь — места нет.

— Все хорошо, дядя Старка. Найду, где прибиться. Только… Ты не против, если захаживать буду?

— Заходи, как что надо! — он как-то неопределенно пожал плечами и захлопнул дверь.

Ну… можно считать это было приглашение для следующей встречи. Если она мне, конечно, понадобиться.

Стоять напротив закрытой створки было глупо. Я протиснулся к выходу, вышел в прохладный сумрак переулка. На улице было пусто. Где-то вдалеке лаяла собака. Этот сучий город не особо волновали мои проблемы. Он жил своей жизнью — для кого-то сытой, а для кого-то голодной.

В приюте сейчас, наверное, уже заканчивали ужин. Спиридоныч, скорее всего, проверяет, хорошо ли вымочены розги в соленой воде. Жига сидит и радуется в предвкушении спектакля… Они ждут жертву — перепуганного, сломленного Сеньку, который сам ляжет на лавку, где его публично выпорют.

Вот только не дождутся,

я придумал кой-чего поинтересней.