Заморыш

— Кончай работу! — разнесся над цехом хриплый вопль мастера. — Уборка!

Цех взвыл от облегчения. Приводы замедлили ход, ремни обвисли. Началась суматоха, которую я так ждал. Тридцать человек забегали, хватая метлы, ведра и ящики. Поднялась пыль. Гвалт, смех, ругань. Кто-то тащил стружку, кто-то дрался за веник.

Ну а у меня оставалось еще одно дело. Последний штрих, так сказать. Выходное пособие.

В центре мастерской, за загородкой, висел деревянный щит. Это была местная святая святых — инструментальный стенд. Там на гвоздях висели эталоны и готовая продукция.

Еще в первые дни мне удалось подметить одну особенность производства Глухова. Он был ленивым и жадным дельцом. Не заморачиваясь, тупо гнал вал. Для своих дешевых навесных замков использовал всего двенадцать типовых профилей ключа. Клепал их сотнями и тысячами. Имея на руках полный набор этих профилей — дюжину ключей — и напильник, можно было открыть любой замок с клеймом Мастерская Глухова за полминуты. А таких замков на амбарах и лавках Питера, я думаю, висит немало!

Подхватив с пола пустую корзину для мусора, я постарался изобразить на лице служебное рвение и двинулся к выходу. Разумеется, маршрут проложил аккурат мимо стенда. Там было пусто.

Стоило поравняться со щитом, как рука сама, словно живя отдельной жизнью, метнулась к гвоздям.

Хвать.

В кулак легла тяжелая, прохладная связка. Двенадцать ключей. Они даже не звякнули — пальцы сжали их намертво. Секунда — и добыча исчезла за пазухой. Не останавливаясь, я прихватил с нижней полки моток тонкой, упругой стальной проволоки. Пригодится.

Всё. По меркам здешнего подпольного мира заряжен на все сто.

Оставалось уйти.

Сделав независимый вид и морду кирпичом, я направился к воротам.

Выйдя из душного, грохочущего зала во двор, подставил лицо влажной прохладе вечернего воздуха, пахнущего угольным дымом и свободой.

— Я увольняюсь! — хрипло сообщил в пустоту и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь, растворяясь в лабиринте питерских дворов.

Петляя по проулкам, чтобы убедиться в отсутствии хвоста, я добрался до угла, где к глухой кирпичной стене доходного дома лепилась дощатая будка лудильщика.

— Дядя Осип! — негромко окликнул я, подходя к приоткрытому окошку. — Дело есть. Срочное.

Из полумрака будки на меня глянуло хмурое лицо солдата.

— Сенька? — проскрипел он, щурясь от дыма махорки. — Ты чего? Починить чего надо? Так давай с утра…

— Дело срочное. Пусти внутрь-то!

Старка посторонился, пропуская меня к себе. Протиснувшись внутрь клетушки, я молча выложил на верстак свои четыре заготовки.

Он глянул на них, потом на меня. Спрашивать он не стал, ожидая, что произойдет дальше.

— Склепать надо, — коротко бросил я. — И щели, что останутся, свинцом или припоем залить наглухо. Чтоб вес был, и держать удобно, — и я положил рядом десять копеек.

Старка медленно перевел взгляд с монеты на заготовки. Потом взял и осмотрел из сложив в стопку.

— Дырки под пальцы… — пробормотал он, беря стопку в руку и примиряясь. — Упор в ладонь…

Он поднял на меня тяжелый, колючий взгляд.

— Людей калечить собрался? В душегубы податься?

— Для защиты дядя Осип, — ответил я жестко. — Выбор у меня нынче простой. Я живой останусь или меня в землю втопчут. Жига и его кодла. Знаешь таких?

Старка поморщился, и еще раз взвесил пластины на руке.

— Грех это… — проворчал он. — Но жить-то надо. И тебе, и мне.

Он развернулся к верстаку и принялся за дело.

Движения Старки, до этого вялые стали точными. Он выудил из ящика кусок толстой стальной проволоки. Кусачки клацнули, откусывая два штырька ровно по толщине моего пакета.

Штырьки вошли в малые боковые отверстия, стягивая пластины вместе.

Старка положил заготовку на наковаленку.

Тук-тук-тук.

Молоток порхал в его руке. Несколько хлестких, точных ударов — и проволока расплющилась, превратившись в аккуратные шляпки заклепок. Пластины стянуло намертво.

— Теперь зальем… — пробурчал мастер, сунув в багровое нутро жаровни тяжелый, похожий на топорик медный паяльник.

Он мазнул по стыкам пластин кисточкой, смоченной в кислоте. Резкий химический запах ударил в нос, заставив меня прищуриться. Металл зашипел, покрываясь пеной. Появился дымок и пополз к потолку, смешиваясь с табачным чадом.

Паяльник раскалился. Старка прижал к нему пруток припоя из смеси олова и свинца. Жидкий, блестящий, как ртуть, металл потек в щели между пластинами.

Свинец заполнял пустоты, убирая люфт. И добавил нужной тяжести. Старка, не поморщился от дыма и поворачивал кастет щипцами, заливал каждый стык.

— Готово, — буркнул он, швыряя изделие в жестяное корыто с водой.

—Пш-ш-ш-ш! — Облако пара вырвалось наружу.

Старка обтер железку промасленной тряпкой и, не глядя на меня, швырнул на верстак.

Я взял оружие. Оно было еще теплым.

Металл лег в руку как влитой. Тяжелый. Гладкий там, где залит свинец, и шершавый там, где я прошелся напильником. Идеальный «аргумент». С таким можно и череп проломить, и челюсть вынести с одного удара.

— Спасибо, дядя Осип, — искренне сказал я, пряча кастет в карман. Ткань штанов привычно натянулась. — За мной должок.

Старка только махнул рукой, набивая трубку.

— Иди уже. И молись, чтоб не пригодилось. Хотя… — Он глянул на меня исподлобья. — С твоими глазами, Сенька, чую — молитвы бесполезны.

Ну что сказать тебе, Старка… Определенно, прав ты.

Затем я вытянул из левого рукава свой второй аргумент. Граненая, хищная сталь тускло блеснула в красном свете углей. В тряпку был замотан лишь хвостовик, и это никуда не годилось. В горячке боя, когда ладони станут мокрыми от пота или крови, рука неминуемо соскользнет на лезвие, и я покалечу себя быстрее, чем врага.

— Дай ремешок, дядя Осип, — попросил я, разглядывая свою заточку. — Или дратвы кусок покрепче. Рукоять обмотать надо.

Лудильщик молча порылся в куче хлама под верстаком и кинул мне длинную полоску дубленой кожи.

— Держи, — буркнул он. — Оборачивай!

Я начал накручивать полоску рукоять напильника. Тянул изо всех сил, делая утолщение на конце каждого витка, чтобы нож удобно упирался в ладонь. Затем перехватил петлей, создавая гарду. Дело было не хитрое, но нужна была сноровка.

Старка сидел и внимательно следил за моими движениями. Пыхтя носогрейкой, пуская дым.

— Ловко вяжешь, — заметил он. — Как пластун.

Он перевел взгляд на мой стилет и Старку передернуло. Он отвел глаза, сплюнув в угол, будто увидел что-то поганое.

— Лютое перо, — проскрипел он. — Граненое. У башибузуков такие были, в Болгарии. Они, черти, такими наших раненых докалывали, кто с поля отползти не успел. И головы резали…

Он замолчал, глядя на тлеющие угли.

— Лихо так резали. Только хруст стоял.

Я посмотрел на мастера. Культи его ног, замотанные в тряпье, прятались под столом. Возраст, увечья, старая злоба. Картинка сложилась. Десять лет прошло с Русско-турецкой.

— Так ты воевал, дядя Осип? — спросил я прямо, проверяя догадку. — На Балканах?

Старка кивнул, не вынимая трубки изо рта.

— Было дело. Освобождали, мать их, братушек.

Я перевел взгляд на его культи, потом снова посмотрел ему в глаза.

— А ноги-тотам оставил? В бою? Ядром или осколком?

В моем вопросе не было праздного любопытства или брезгливой жалости, какую обычно выказывают калекам. Я спрашивал, как солдат солдата.

Старка мрачно усмехнулся, выпустив струю густого, вонючего дыма.

— Там. На Шипке, — глухо отозвался он. — Только не ядро это было, Сенька. И не башибузук с ножом.

В его глазах появилась черная и застарелая ненависть, лицо искривилось, мне стало не по себе.