Заморыш

— Порядок, — выдохнул Грачик. — Пронесло…

— Заходим с рожами «кирпичом», — проинструктировал я. — Если кто проснется и спросит — ходили до ветру. Все разом.

Надежда проскочить незамеченными умерла через три шага, как только мы свернули за угол.

Прямо перед входом на табурете сидел Спиридоныч. Рядом с ним на тумбочке чадила керосиновая лампа.

Услышав наши шаги, он медленно поднял тяжелую голову. В глазах не было ни злобы, ни удивления — только усталость.

— Явились, — не спросил, а констатировал он. — Полуночники хреновы…

Мы застыли, как кролики перед удавом.

— Спиридоныч, мы… — начал Спица, мгновенно включая режим «бедный сиротка». Голос его задрожал, стал жалобным. — С работы… Задержали!

Легенда была так себе, шитая белыми нитками, но хоть что-то. Учеников действительно часто гоняли допоздна, и хозяева мастерских творили, что хотели. Это здесь никого не удивляло.

Дядька смерил нас мутным, тяжелым взглядом. Почесал небритый подбородок.

— Мастера, значит… Ну, допустим.

Перевел взгляд на Васяна, который старательно втягивал голову в плечи, пытаясь казаться меньше.

— С ними, — кивнул он на парней.

— Понятно. Опоздали, бывает. Завтра у мастера спрошу. А вот ты…

Он тяжело, с кряхтением поднялся с табурета. Тень качнулась на стене, накрывая меня с головой.

— А ты, Тропарев? Ты ж вроде у нас больной. «В лежку лежу, помираю», говорил? Утром подыхал, а к ночи воскрес?

Я выпрямился, стараясь выглядеть как можно увереннее. Врать надо было быстро и нагло.

— Так я лечиться ходил, Спиридоныч, — выдал заранее заготовленную ложь, глядя ему прямо в переносицу. — К бабке-знахарке, на Сенную. Она заговор сделала, чтоб завтра встать мог и в мастерскую пойти. Вы ж сами говорили — дармоедов не терпите. Вот я и пошел, через силу… Заплутал немного на обратном пути.

Спиридоныч поднялся и подошел ко мне вплотную. Керосиновая лампа качнулась в его руке, осветив мое лицо — грязное, с размазанной сажей под глазами. Он прищурился, разглядывая меня, как диковинного жука.

А потом вдруг потянул носом воздух. Раз. Другой. Шумно, с присвистом.

Его лицо изменилось. Усталое равнодушие сменилось недоброй, жесткой ухмылкой.

— К знахарке, говоришь? Лечиться?

Он ткнул толстым, пахнущим махоркой пальцем мне в грудь, в самую середину прокопченной у костра куртки.

— А чего ж от тебя, «болезный», дымом несет, как от бродяги с обжорки? А? Кострами лечился? Или, может, савотейки на углях пек?

Ну зашибись. Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу. Запах. Я совсем забыл про едкий дым костра под мостом, которым пропиталась одежда, пока мы ели раков. Алиби рассыпалось в прах. Сгорели мы, поймал дядька за руку, и крыть нечем.

К тому же в животе у Васяна громко заурчало — молодой организм требовал своего, не понимая драматизма момента. Этот звук в тишине коридора прозвучал как пушечный выстрел.

Спиридоныч тяжело вздохнул, будто я лично оскорбил его своей глупой, неумелой ложью.

— Всё ясно. Шлялись. Бродяжничали.

Он отступил на шаг, убирая руку с моего плеча, и махнул в сторону двери дортуара.

— А ну по койкам. Ужин вы пропустили — будете теперь животами бурчать до утра, чтоб неповадно было шляться.

Парни, не веря своему счастью, шмыгнули мимо него в спасительную темноту спальни. Я тоже потянулся за ними, надеясь, что отделался малой кровью.

Но в спину мне ударили слова, тяжелые, как приговор судьи:

— А ты, Тропарев, погоди радоваться. Завтра свое сполна получишь. Я Владимиру Феофилактовичу с утра доложу. Хватит с тобой нянчиться. Розги по тебе давно плачут. Завтра ввечеру, после работы, выпорем тебя так, что неделю на задницу сесть не сможешь. А теперь — пшёл!

Дверь захлопнулась за нашими спинами. Грохот засова оглушил в тишине.

Мы стояли в темноте спальни, слушая сопение сорока дрыхнущих пацанов. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом немытых тел и ночных горшков.

— Сеня… — прошептал Грачик из темноты. Голос его дрожал, срываясь на визг. — Тебя ж завтра… Забьют ведь…

— Спи, — отрезал я не оборачиваясь.

И прошел к своей койке, не раздеваясь, упал на жесткий, бугристый матрас и уставился в невидимый потолок.

Розги. Завтра. Вечером.

Да охренеть.

Старый хрыч Спиридоныч думал, что делает мне хуже, заставляя ждать казни целый день. Это древняя тактика: ожидание боли ломает волю сильнее, чем сама боль. Человек начинает накручивать себя, трястись, представлять, как свистит лоза, как рвется кожа… И к моменту наказания превращается в дрожащее желе, готовое валяться в ногах и молить о пощаде.

Но Спиридоныч не знал, с кем связался. Просчитался.

«Нет, дядя, — мысленно усмехнулся я.— Я здесь не останусь. Хрен вам, а не моя спина».

Решение пришло само собой, простое и твердое.

Система собирается меня унизить. Сломать об колено. Превратить в послушного раба, который будет целовать руку, держащую розгу.

Не выйдет. Я не Сеня Тропарев. Мне доводилось переживать и не такое.

Надо валить.

Если бы пороли меня с утра — пришлось бы рвать когти прямо сейчас. А так у меня есть день. Целый рабочий день.

Я не уйду пустым. Мастерская Глухова — это железо. Там я смогу подготовиться, сделать себе «подарок» на дорожку.

Именно туда мне и надо. В последний раз.

В голове сложилась картинка.

Если я правильно все разыграю, выдержу смену, не сорвусь на Семена, буду изображать покорность и страх перед поркой, то выйду из мастерской с оружием в рукаве.

Так. А что ребятам сказать?

Я осторожно повернул голову. На соседней койке сопел Васян, раскинув мощные руки. Через три ряда, у стены, свернулся калачиком Спица. Грачик ворочался и бормотал что-то тревожное во сне.

Кольнуло где-то под ребрами. Жалость. Непривычное, забытое чувство.

Но брать их с собой нельзя. Куда? В бега? Васян заметный как слон, Грачик трусоват, Спица иногда болтает лишнее. Мы пропадем все вместе через два дня.

«Простите, парни, — мысленно произнес я, глядя на их силуэты. — Но тащить вас с собой сейчас я не могу. Надо сперва встать на ноги. А уж потом, если выживу, найду вас».

Общак на чердаке останется нетронутым. Не возьму оттуда ни копейки. Это мой им прощальный подарок. Если умные — найдут деньгам применение. Подкупят дядек, достанут еды. Если нет — значит, судьба такая.

С этими мыслями я уснул и, казалось, только закрыл глаза, как раздался удар палкой по спинке кровати. Возвещая начало моего последнего дня в этом аду.