Заморыш

— Зато вас не порют дядьки по субботам для острастки, — мрачно буркнул Васян, машинально потирая спину.

— Нас не порют, — согласился Кремень, высасывая клешню. — Дядек над нами нету. Зато нас кто хошь учит. И гаврила[9] метлой, и гужеед кнутом перетянет, если под колеса сунешься. А уж фараоны… Без всяких правил. Кому как повезет — кто в канаву, а кто и на погост.

Он кивнул на мою перевязанную голову, где сквозь тряпку проступило пятно.

— Это где тебя так приложили?

— Мастер, — коротко ответил я. — Деталь ему не понравилась.

— Бывает. А у нас за ошмалаш чужого кармана можно и перышко под ребро схлопотать, — так же просто, как о погоде, сказал Кремень.

Мы жевали жесткое мясо речных падальщиков, и напряжение потихоньку уходило. Хоть мы и были из разных миров: они вольные бродяги, мы казенные узники, — но говорили на одном языке. Языке голода и боли. Мы были не врагами, а просто разными стаями одного вида в этом каменном лесу.

— Лады. — Кремень вытер жирные руки о штаны, нарушая тишину. — Так вы чего сюда приперлись-то, мазурики?

— Рыбы половить. Снасти поставить, — угрюмо ответил Васян, доедая своего рака.

— Места эти у реки наши, — веско заметил вожак. — Мы тут ночуем. Но река длинная, мы там не каждый день бываем. Там, ниже, за поворотом, щука берет. Но уговор такой: если мы придем, а вы там — улов пополам. Поняли?

— Поняли, — кивнул я. — Только раз так, котелок — с вас. У нас посуды нет.

— Подходяще! — чуть подумав, согласился Кремень. — Небось не прохудится. Дровишек только принесите, а то лень собирать.

— Слушай, — вдруг вспомнил я содержимое приютской кладовки. — А может, вам соли надо? Или крупы какой? Гречки?

Глаза Кремня жадно блеснули.

— Соли? Это дело! Соль денег стоит. Это пригодилось бы! — Он даже привстал. — А чем еще поразжиться там можно?

— Покумекать надо. Глядишь, и накидалища какие найдем, вам на зиму, — закинул я удочку. — Старые шинели или дерюгу какую.

— За накидалище я тебя расцелую, Пришлый, — серьезно сказал Кремень.

Вдруг массивные деревянные балки над нашими головами мелко задрожали. Сверху раздался нарастающий, зубодробительный грохот, лязг железа и тяжелое, ритмичное шипение. Весь мост буквально заходил ходуном, с него посыпались труха, сажа и дорожная пыль, просачивающаяся сквозь щели настила прямо в котел. С непривычки это было жутко — казалось, что прогнившие опоры сейчас подломятся и вся эта махина рухнет в канал, похоронив нас заживо.

Грачик вжал голову в плечи, закрываясь руками, а Спица побелел, вжимаясь спиной в склизкую опору моста.

Кремень же и бровью не повел. Он лишь сплюнул в сторону и ухмыльнулся, глядя на наши перекошенные физиономии.

— Не дрейфь. Это паровик летит.

— Кто? — переспросил Спица, отряхиваясь от пыли.

— Машина паровая. По рельсам ходит. Скоро смена на заводе заканчивается, вот он за работными и пришел. Сейчас пустой, а обратно битком пойдет.

Любопытство пересилило страх. Мы осторожно выглянули из-под моста. По набережной, громыхая на стыках, ползло чудовище. Маленький, коренастый паровоз, наглухо обшитый железным коробом, чтобы не пугать лошадей. Он пыхтел, изрыгая из короткой трубы клубы жирного черного дыма и снопы искр, и натужно тащил за собой вереницу тяжелых вагонов. Выглядело это игрушечно и грязно одновременно. Паровик со свистом выпустил струю пара, обдав набережную белым облаком. До нас донесся запах раскаленного масла, мокрого металла и угольной гари. Тяжелый, удушливый запах надвигающегося железного века. В моем прошлом мире он уже умер, а здесь — только рождался, скаля стальные зубы. Мы провожали его взглядами, пока он не скрылся за поворотом, оставив в воздухе шлейф сажи.

— Ну и бандура, — уважительно буркнул Васян. — Силища.

— Ладно, Кремень. Пойдем мы, — произнес я, взглянув на темнеющее небо. — Жди теперь с гостинцами. И насчет соли — я серьезно.

— Жду, — кивнул вожак. — Идите с богом, пока архангелы не повылазили. Мы теперь вроде как в доле.

Мы вышли из-под их моста не друзьями,на улице друзей нет, — но будущими подельниками.

Отошли от моста на приличное расстояние, прежде чем напряжение отпустило. Шли молча, торопливо переставляя ноги по грязной набережной Обводного.

Первым не выдержал Спица. Он все оглядывался, словно не верил, что мы выбрались оттуда целыми.

— Сенька… — выдохнул он, хватая меня за рукав. — Ты это… Ты как это сделал?

— Что сделал? — не оборачиваясь буркнул я, хотя прекрасно понимал, о чем он.

— Ну… с Кремнем этим! — Глаза Спицы были круглыми, как пятаки. — Он же варнак чистый! У него стекло в руке было! Я думал, всё, попишут нас сейчас! А ты…

— А ты с ним как с ровней, — подхватил Грачик. В его голосе звучало не столько восхищение, сколько опаска. — И про тюрьму ему, и про дело. Откуда слова такие знаешь, Пришлый?

Васян шел рядом, угрюмо сопя. Он был самым сильным из нас, но там, под мостом, явно почувствовал себя беспомощным. И теперь смотрел на меня по-новому. Не как на равного, а как на старшего.

— Слова — это тоже оружие, — усмехнулся я, поправляя картуз. — Иногда посильнее кулака будут.

Остановился и посмотрел на них. Четверо заморышей в казенных обносках против целого мира.

— Запомните, — жестко сказал я. — Такие, как Кремень, понимают только силу или выгоду. Если бы мы испугались — нас бы растоптали. Если бы полезли в драку — нас бы порезали.

— А так? — спросил Васян.

— А так мы им полезны, — ответил я. — Мы для них теперь не жертвы. Мы — деловые.

— Ну ты и жук, Сенька… — покачал головой Спица, и на его лице расплылась широкая, щербатая улыбка. — Пришлый, говоришь? Точно Пришлый! Наш Сенька двух слов связать не мог, когда страшно, а ты… Ты этого атамана как щенка развел!

— Не развел, а договорился, — поправил я. — Теперь у нас есть место, где можно пересидеть, если что. Это, братцы, дорогого стоит.

— Соль, — вдруг сказал Грачик. — Ты обещал ему соль. Где брать будем?

— В кладовке, где же еще, — подмигнул я. — Засов-то мы уже открыли.

Парни переглянулись. Страх в их глазах окончательно уступил место азарту. Они поняли: правила игры изменились. Мы больше не терпилы.

— Ладно, — буркнул Васян, сплевывая в канаву. — Соль так соль. Лишь бы рыба была. А то придется Кремню объяснять.

— Будет рыба, — уверенно сказал я, глядя на мрачные воды канала. — Куда она денется.

Тут из здания стекольного завода раздался мощный гудок: нечеловеческий, протяжный вой, который, казалось, исходил не из трубы, а из самих недр земли. Огромные чугунные ворота со скрежетом поползли в стороны, и из них полилась людская река. Мужчины и женщины в грязной, местами прожженной одежде. Их лица были одного цвета с небом и заводским дымом. Они не шли — они вытекали, волоча ноги. Не говорили, не смеялись, даже не кашляли. Среди взрослых брели и дети. Многих из них нельзя было даже назвать нашими ровесниками! Мальчишки и девчонки лет десяти-двенадцати, с такими же мертвыми, пустыми глазами, как у тряпичных кукол. Кто-то полез на второй этаж вагонов паровика, другие побрели до дома пешком.

Мой взгляд зацепился за одного мальчишку. Он споткнулся, и его машинально удержал шедший рядом рабочий. На руке мальца, от кисти до локтя, алел страшный, наспех перевязанный грязной тряпкой ожог — видимо, от раскаленного стекла. Мальчик не плакал. Он даже не морщился. Его лицо не выражало ничего, кроме тупой покорности судьбе.

Толпа работяг медленно растеклась по убогим улочкам. Я посмотрел на своих товарищей.

— Вот, что нас ждет, ребята! — произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Если мы ничего не изменим — будем лямку тянут, как эти вот бедолаги. Пока не сдохнем от сивухи.