Заморыш

Глава 8

Глава 8

Глава 8

За старшего у них был жилистый и худой пацан, лет шестнадцати. С жестким взглядом, ведь на улице, чтобы выжить, приходилось вырывать кусок хлеба с боем. Тогда можно прожить еще один чертов день. На его фоне наш Жига — просто сопливый гимназист. Вот настоящий хозяин дна, он поигрывал осколком стекла.

— Тю, смотри-ка, братцы. Какого ляда алешки приютские на нашей земле забыли? — хриплым голосом произнес он. — Вы кто такие будете, что тут ошиваетесь? Наше это место!

Я окинул их взглядом.

Одетые в рванье. Все чумазые, загорелые до черноты. Держались они с уверенностью.

Ну что за город? Шагу нельзя ступить, чтобы не въехать в жир ногами.

Васян не выдержал и шагнул вперед.

— А ты купил эту землю, что ли⁈ — с угрозой спросил он, сжимая кулаки. Спица и Грачик растерянно переглянулись.

Босяки, напротив, оскалились и полезли за пазухи. Казалось, еще слово — и начнется драка. В которой мы явно отхватим. Нас меньше, Спица и Грачик явно слабее этих лбов.

Надо срочно разруливать!

— Стоять!

Я шагнул вперед, положив Васяну руку на плечо, задвигая его назад. Затем обернулся к вожаку.

— Слышь, тормози. Ты чего зря стекло вынул? Мы здесь не затем, чтоб ссориться.

Парень, выглядевший главным, на мгновение опешил. Тут же из-за его спины вылез какой-то низенький, но плотный хмыреныш со злыми глазами.

— А ты на кой лепишь, стрелок приютский? — заверещал он, опасно покручивая перед моим носом куском тряпки, в которую, видно, был обернут камень. — Какой еще ссориться? Да пошел ты, срань казенная! Кремень, не слушай этих. Давай им бока намнем и накидалища сымем!

— А ты куда лезешь? — тут же обрушился я на наглого коротышку, повышая голос. — Куда поперед старшого лезешь? Я не с тобой, а с человеком говорю! Отлезь, гнида!

Кремень на мгновение опешил: не ожидал, что я буду так дерзко осаживать его приятеля, и я тут же посмотрел на него.

— Тебя как звать-то? — спросил, спокойно глядя ему прямо в глаза. — Кремень, что ли? Слыхал, как твой подручный тявкнул.

Тот угрюмо набычился, но стекло опустил чуть ниже.

— Ну, Кремень. А ты кто такой будешь?

Я поморщился, вспоминая, как меня окрестила Даша, а за ней и Грачик. Не нравилось мне это слово, но здесь, на улице, оно было подходящим прозвищем.

— Пришлым зови, — криво усмехнулся я.

— Пришлый, значит… — протянул он. — А тебе что за дело, Пришлый?

— А мне есть дело, Кремень, — ровно ответил я. — Мы тут с тобой как люди гуторим, а твой встревает… Нехорошо. Больно борзый он у тебя, — и я кивнул на говнюка с самодельным кистенем.

Кремень зыркнул на мелкого. Он и сам понимал: в разговор вожаков лезть — это авторитет подрывать.

— Тут, конечно, твое дело, Кремень, но у деловых так не положено, чтоб бакла[1] поперек слово вставлял!

Парень изучающе уставился на меня.

— Странный ты, паря, — наконец процедил он. — Бармишь[2] вроде складно, но чудно. Не поймешь, кто ты такой есть!

Я чертыхнулся про себя и чуть по лбу себе не заехал. Еле удержался. На дворе ведь конец девятнцатого века. Мой жаргон звучит не к месту. Нет тут еще таких слов. Пришлось перестраиваться на ходу, искать слова попроще, местные.

— Говорю, зря на рожон лезешь, — поправился я, меняя интонацию на более низкую, угрожающе-спокойную. — Мы не фраера залетные. И не алешки, чтоб нас шпынять.

Он прищурился. Слово фраер было южным, одесским, но, видимо, уже добиралось до Питера через гастролеров. Он что-то почуял.

— Ишь, какой… А я гляжу, ты не простой, хоть и шкет. Где нахватался?

— Жизнь научила, — уклончиво ответил я. — Короче. Мы жрать хотим. В натуре… тьфу, в смысле, кишки к спине прилипли. Вот и шастаем. Ходим, никого не трогаем. Если задели чем — ну, извиняй, не со зла. Не знали, что вы это место держите. Чего нам бодаться-то?

Я сделал паузу и кивнул наверх, туда, где за пакгаузами виднелись фуражки охраны.

— Опять же, казачки тут под боком… А ну как услышат, что мы шум подняли? А мы-то и впрямь приютские, казенные. Будете нас бить — прибегут. Загребут всех, — давил я. — Нас-то просто выпорют, не привыкать. А вас? В дядин дом[3] сдадут. Или в варнаки запишут, если старые грешки найдут. И Все! Оно тебе надо, Кремень? Из-за пары драных штанов свободой рисковать?

Последний довод явно произвел на Кремня впечатление. Я просто выдавал расклад, без угроз и просьб. Он молчал, изучающе глядя на меня.

— Да давай их ашмалаем[4]… — высунулся было вновь мелкий шпендрик, но Кремень не глядя сунул ему в рожу грязную пятерню, и тот, пискнув, скрылся за спинами.

— У кого брать? — Я развел руками, показывая наши казенные обноски. — В приюте голяк. Шаром покати. А тырить на улице… Ты ж видишь, что кругом. Чуть что — в околоток потащат. А нам это без надобности. Мы не драться сюда пришли, — продолжал я, чувствуя, что лед тронулся. — Ты знаешь, как кормят в приюте? Водой пустой. Зачем нам с вами сцепляться? У вас тут река, рыба! Маза[5] есть… Вместе.

— Маза… — протянул Кремень. — Так вы мазурики, что ль?

Ну, наконец-то, дошло. Определил в свои, хоть и с натяжкой. Слово мазурик было самым верным. Плут, воришка, свой человек.

— Фартовые[6] мы, — твердо сказал я. — А на шмот наш не смотри.

Кремень спрятал свое стекло в карман.

Напряжение сменилось осторожным, хищным любопытством.

— Ну, коли так… — Он смерил меня взглядом, в котором уже не было желания немедленно пустить мне кровь, зато проснулся коммерческий интерес. — Отчего и не погуторить? Только, чур, если арапа заправляешь [7]— я тя сам гостинцем отоварю! — Он кивнул на своих ребят, и я увидел, как один из них неохотно разжал кулак, в котором лежал увесистый булыжник.

— За слова отвечаю, — коротко бросил я.

Кремень сплюнул под ноги.

— Ну, пошли, Пришлый… — хмыкнул он, оценивающе оглядывая нашу четверку. — Раз голодный, значит, пошли, похрястаем. Глянем, чего будет.

Васян напрягся, сжимая кулаки, но я остановил его взглядом и помотал головой.

Это было приглашение… или проверка на вшивость. Мы молча двинулись за местными. Нырнули прямо под мост, перекинутым через Обводный.

Нас встретила сырость, смешанная с дымом от костра. Тлеющего в углу на груде закопченных кирпичей. Тут же валялись кучи грязного тряпья, какие-то доски, дырявые ведра, все что можно было стащить, и оно бы пригодилось.

На огне висел мятый котелок, в котором бурлило варево. Один из босяков сбил с него крышку палкой.

В нос ударил запах еды. Вареные раки! Красные, исходящие паром.

Кремень выудил одного, самого крупного обжигая пальцы, да небрежно протянул мне.

— На, похрястай, раз брюхо свело.

Я принял угощение. Спокойно, без суеты оторвал хвост, очистил от хитина и впился зубами в белое, упругое мясо. Желудок тут же свело сладкой судорогой. Ни один лангуст под соусом термидор в Рио не казался мне сейчас таким вкусным, как этот рак, выловленный в Обводном канале и сваренный без щепотки соли.

— Думал, в приюте-то сытнее, — хмыкнул Кремень. Он уселся на какой-то перевернутый ящик, явно украденный из лавки, и принялся с хрустом дробить панцирь, поглядывая на нас.

— Казенные харчи, все дела. Баланда серая, — ровно ответил я, выплевывая кусок панциря. — Вода с капустным листом. Тарелку заставляют вылизывать, чтоб добро не пропадало, а толку-то.

Грачик, видя, что нас не бьют, а кормят, осмелел и подошел к огню, грея руки:

— У нас за лишнюю крошку хлеба, если дядька увидит, — в карцер на ночь. На голый камень, в темноту.

Один из босяков, щербатый, криво усмехнулся, вытирая нос рукавом:

— Зато у вас крыша есть. И не дует. А мы как псы: где ночь застанет, там и логово. Летом еще ладно, можно и в обжорке[8] перекантоваться, а вот зимой… Зимой, братцы, дубаря даем десятками.