Деревенщина

Катя замерла. Она смотрела на их руки, потом подняла глаза на него. И в этих глазах, наконец, растаял последний лед. Он увидел в них не жалость, не снисхождение, а то самое простое, настоящее чудо – начало доверия.

– Ты и правда упрямый, – выдохнула она, и в уголках ее губ дрогнула та самая, светлая, чуть усталая улыбка. – Как бульдозер.

– Зато не сверну, – пообещал он, и сам не мог сдержать ответной улыбки, широкой и немного глупой от счастья.

Они просидели на краю поля до тех пор, пока на востоке не посветлело. Сидели плечом к плечу, уже не держась за руки, но ощущая тепло друг друга через тонкую ткань одежды. Говорили уже не о страхах и прошлом, а о простом. О том, как пахнет дождь на горячей земле. О том, почему у совы такое грустное лицо. О том, какой будет завтра смена на сенокосе. Это были самые важные, самые настоящие разговоры в жизни Тёмы.

Когда первые птицы начали перекликаться в кустах, а небо окрасилось в перламутровые тона, они молча поднялись и пошли обратно. Обратно в деревню, в реальность, где их ждали труд, сплетни, взгляды. Но теперь они шли вместе. И этот путь уже не казался ни одному из них таким страшным.

У Катиной калитки Тёма остановился.

– Я пойду, – сказал он. – Ты поспи хоть немного.

– Ладно, – кивнула она. Потом сделала шаг и, стремительно, почти неслышно, коснулась губами его щеки, рядом с синяком. – Спасибо. За все.

И скрылась за калиткой.

Тёма постоял еще несколько минут, касаясь пальцами того места, которого она коснулась. Оно горело от жара. В груди распирало такое огромное, светлое чувство, что, казалось, он сейчас взлетит, как тот самый кукурузник, и протаранит этим счастьем самое солнце.

Он повернулся и зашагал к дому бабы Шуры, чувствуя под ногами не пыльную дорогу, а самую что ни на есть твердую, настоящую землю. Землю, на которой он наконец-то нашел не только свое место, но и ту, ради кого это место стоило отстаивать. До последнего кирпича. До последнего вздоха.