Деревенщина

Глава 41.

Когда Тёма вернулся домой, на столе его ждал завтрак, заботливо оставленный бабушкой под вафельным полотенцем. Сама она уже успела куда-то уйти, оставив для внука записку с просьбой принести воды из колодца для стирки.

Тёма живо расправился с едой, подхватил во дворе два ведра и отправился выполнять поручение. После вчерашнего вечера на стройплощадке у Васьки он чувствовал себя так, будто его пропустили через старый валяльный пресс. Каждая мышца ныла, в ладонях пылали свежие мозоли, а лицо под синяком гудело глухой, назойливой болью. Но это была хорошая, честная усталость. Та, после которой спится крепко и просыпаешься с ясной головой.

У колодца, как обычно, толклись местные сплетницы. Завидев парня, который совсем недавно дал им прекрасный повод лишний раз посудачить, они одобрительно заулыбались, ведь только минуту назад обсуждали, кому отдаст предпочтение первая деревенская красавица – столичному мажору или удалому дембелю.

Тёма несколько раз совершил один и тот же маршрут от дома до колодца и обратно, наполнил бак в ванной, бочку для полива и питьевую бадью, разогрев наконец натруженные мышцы так, что боль отступила. Когда он вернулся из последнего рейса, то по дороге встретил идущую домой бабу Шуру. Она одобрительно кивнула внуку, принимая работу.

– Куда ходила с утра пораньше? – поинтересовался Тёма, заходя вместе с бабушкой в дом и вытягивая уставшие ноги.

– Маму твою навещала, – ответила бабушка и с прищуром глянула на внука. – Забыл, какой сегодня день?

Тёма на мгновение задумался, перебирая в голове даты, а потом его настигло озарение.

– Точно! – он хлопнул себя ладонью по лбу. – День рождения же?

– Ага, – кивнула бабушка. – Сходил бы тоже.

– Схожу, обязательно, – подскочил Тёма. – Я же для нее и цветы оставил! Думал отнести… А раз еще и день рождения… Как я мог забыть?

– Ну ведь вспомнил же! – похвалила его бабушка. – Обедать будем сейчас или когда вернешься?

– Позже пообедаем, – Тёма вскочил, клюнул бабушку в щеку и выбежал из дома.

Он зашел в сарай, где в тени стояло ведро с тюльпанами – последние, сбереженные от «операции», выбрал десяток самых свежих, с плотными бутонами, и аккуратно обернул стебли влажной тряпицей.

Дорога на кладбище уже не казалась ему тропой в темный лес горя. Скорее, тихой, уединенной тропинкой к тому, с кем можно поговорить по душам, не боясь осуждения или непонимания. Полуденное солнце стояло высоко, отбрасывая длинные тени от берез и старых дубов. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и редким пением птиц.

Он подошел к знакомой пустой могилке под раскидистой березой, поправил немного покосившуюся скамейку, которую обещал починить, и положил цветы к подножию памятника. Алые тюльпаны ярко горели на фоне темного гранита.

– Привет, мам, – тихо сказал он, садясь на скамью. – Прости, что давно не был. Завтра обязательно краску принесу, подкрасить лавочку… А сегодня… сегодня просто поговорим, ладно? У меня тут так все закрутилось…

Он начал рассказывать. О цветах, о драке, о возвращенных Танькой деньгах, о предстоящем сенокосе. Говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, и от этого монолога становилось легче, будто тяжелый груз слов сваливался с души и оставался здесь, под березой, в тихом месте.

Он так увлекся, что не услышал легких шагов по гравию. И только когда тень упала на памятник, он вздрогнул и обернулся.

На дорожке стояла Катя. В простом ситцевом платье, с корзинкой в руках – видимо, тоже пришла навестить отца. Она посмотрела на него, а затем ее взгляд скользнул с его лица на тюльпаны у памятника, потом снова вернулся к его лицу. Особенно долго она задержалась на сине-багровом пятне на скуле.

– Здравствуй, Тёма, – сказала она тихо.

– Кать… Привет, – он неловко поднялся, заслоняя собой могилу, будто пойманный на чем-то неприличном.

– К маме пришел? – ее голос звучал нейтрально, без прежней холодности, но и без тепла.

– Да… Да, – он кивнул. – Цветы принес. У нее сегодня день рождения.

– Вижу, – она сделала шаг ближе, и ее глаза снова приковались к его синяку. Брови сдвинулись, на лбу наметилась легкая складка. – Это… это Слава тебя так?

Вопрос прозвучал прямо, без обиняков. Тёма на мгновение растерялся. Сказать правду? Но правда выглядела бы как ябедничество, как попытка выставить соперника в дурном свете. Он покачал головой.

– Нет. Я… упал. На стройке у Васьки. Бревно не удержал.

Она смотрела на него так пристально, словно пыталась прочитать скрытый текст между строк его слов. Потом ее взгляд смягчился, но в нем появилась еще и тень разочарования. Как будто она ждала другого ответа.

– Я хотела тебя поблагодарить, – сказала она, переведя взгляд на тюльпаны у памятника. – За цветы во дворе. Это было… неожиданно.

Тёма почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Он сделал вид, что не понимает, о чем она говорит.

– Какие цветы? – спросил он с наигранным недоумением, разводя руками. – Я ничего не знаю.

Уголок ее губ дрогнул, будто она едва сдержала улыбку.

– Не надо так, Тёма. Я знаю, что это ты. Все знают. И… спасибо. Правда. Только… – она вздохнула, и в ее голосе появилась усталость. – Только больше не надо. Пожалуйста.

– Почему? – не удержался он. – Разве тебе не понравилось?

– Понравилось, – призналась она честно, и на секунду в ее глазах вспыхнул тот самый свет, который он уже когда-то видел. Но свет быстро погас. – Но у меня есть жених. И твои… ухаживания его очень злят. Он и так… нервничает. А после той истории с цветами…

Она не договорила, но Тёма понял. Сцена, о которой рассказывал Глеб. «Непутевая». Крик. Приказ выбросить. Его синяк начал ныть с новой силой.

– К тому же, – Катя опустила глаза, поправляя ручку корзинки, – ты зря старался. Мне… мне больше нравятся полевые цветы. Ромашки, васильки, колокольчики. Они простые. Настоящие. А тюльпаны… они как из другого мира. Красивые, но чужие. В общем, не стоило тебе тратиться…

Она сказала это без упрека, просто как констатацию факта. И от этого было еще больнее. Она отвергала не его самого, а весь его прежний мир, все его попытки удивить ее чем-то большим, громким, ярким. А она хотела простого. Настоящего.

– Понял, – тихо сказал он, и голос его вдруг стал хриплым. – Полевые, так полевые.