Деревенщина

– Я не могу, прости, – выскочил он обратно в гостиную, где Андрюха уже снимал с кронштейна огромный плазменный телевизор. Его лицо было искажено гримасой алчности.

– Слабак! – сплюнул Андрюха на дорогой шерстяной ковер. – Ладно, сам управлюсь! В машине подожди!

Тёма выбежал на улицу, на свежий, прохладный воздух. Он жадно глотал его, словно тонущий. Сердце бухало в груди, готовое выскочить наружу. В ушах шумело, в висках стучало, футболка от пота и страха прилипла к спине. Он распахнул калитку и припустил бежать через всю деревню, не оглядываясь. Он не знал дороги, был вымотан и испуган до дрожи в коленях, но ему так хотелось поскорее убраться из этого места, что внутри словно открылось второе дыхание.

До Дергачей он добрался только к утру. Несколько раз заблудился, свернул не на ту развилку, поэтому приходилось возвращаться и искать новый путь в предрассветных сумерках. Ноги подкашивались от усталости. Благо, мимо ехал на тракторе мужик, он и подсказал дорогу, бросив на замызганного и испуганного парня короткий, ничего не значащий взгляд. Когда впереди, наконец, Тёма увидел покосившийся дорожный указатель с названием деревни, парень едва не заплясал от радости, смешанной со стыдом.

Перед тем, как пойти домой, Тёма заскочил к Таньке. Девушка еще спала, но он разбудил ее настойчивым стуком в окно.

– Вот! – протянул парень Таньке оговоренную сумму денег. Купюры были мятые, от них все еще пахло бензином и потом.

Танька расплылась в сонной, но довольной улыбке, понюхала купюры с видом знатока, пересчитала быстрыми движениями и спрятала в откровенном декольте своей шелковой ночной рубашки.

– Зайдешь, может, соколик? – предложила она, кивнув на еще теплую, манящую постель.

– Нет, – покачал головой Тёма, чувствуя, как его веки слипаются. – Для Васьки силы побереги…

Он развернулся и зашагал по тропинке в глубь сада, перемахнул, по привычке, через забор, и, только оказавшись на знакомой улице, наконец, вздохнул свободно. Но облегчение было горьким и недолгим. Он понимал – самое страшное осталось не в том чужом доме, а здесь, внутри него, и от этого никуда не убежишь.