Барин

Глава 20

Глава 20

Глава 20

Я молчал. Перебивать ее сейчас было себе дороже.

— Уговор был прост, — продолжила она. — Вы учитесь и не позорите меня. Дмитрий Игнатьевич второй час сидит в библиотеке и ждет, а вас все нет. Где были?

— Виноват, Анна Францевна. — Я опустил голову. — К Рождеству готовился. Подарки воспитанникам присматривал, заторговался у купца и про время забыл.

— Подарки, — повторила она.

— Кульки к празднику. Пряники, орехи, леденцы. Рукавички еще.

Она глядела на меня молча и долго.

«Не верит. Ни на грош», — пронеслось в голове.

— Ну, пусть пряники, — произнесла она наконец ровным голосом.

Дожимать не стала.

— Чтобы подобного больше не повторялась, иначе будете наказаны, — глянула она на меня строго. — Я уж думала, вас Владимир Феофилактович совсем распустил. Может, не справляется он?

— Директор ни при чем, — твердо сказал я. — Вина моя, с меня и спрос.

Она чуть заметно кивнула, будто поставила галочку.

— Завтра поутру сама к вам приеду. Погляжу на порядок. И про елку с Владимиром Феофилактовичем сговорюсь, раз вы уже приценились. Списки воспитанников подадите, по возрастам.

«Приехали», — выдохнул я.

— Ступайте. — Она кивнула на дверь. — Учитель ждет.

Я шел по коридору и прикидывал.

«Плачено ему за часы. Стало быть, нынче я самый дорогой лентяй на всем Литейном».

В малой библиотеке было натоплено и тихо.

Дмитрий Игнатьевич сидел у окна с книгой и поглядел на меня поверх очков.

— Явились, — сухо отметил он. — Садитесь. Времени вы нам оставили немного.

Я сел. Книгу он отложил и погнал меня по устному счету — дроби, проценты, путники из двух городов. Я отвечал, он кивал и кидал следующую. Не похвалил ни разу.

— Довольно, — поднялся он через полчаса. — Считаете вы лучше, чем надобно комиссии. Извольте к пятнице подготовить из Малинина десять задач с полным решением.

— Десять? — крякнул я.

— Десять. — Он взял книгу под мышку. — Пропущенный час, юноша, тоже чего-нибудь да стоит.

У дверей он приостановился.

— Анне Францевне передайте: воспитанник в порядке. Воспитание — не вполне.

«Язва. Но справедливая, вот что обидно».

В малой гостиной Степан уже разливал чай, и на столе стояло варенье. Гроза, стало быть, миновала.

Анна Францевна вновь начала рассказывать хронику света, у Оболенских опять неладно, теперь с картами. Чью-то дочь спешно повезли на воды, и весь Литейный понимает зачем. Вера Карловна бросила спиритизм и ударилась в магнетизм — возит теперь по гостиным какого-то венгра, который лечит наложением рук. Довозилась до Шахматовой: генеральша дала себя полечить, ничего не почуяла и выставила обоих — венгра без денег, Веру Карловну без чаю.

Я вставлял «неужели» и «скажите на милость» где положено.

— Ну-с. — Анна Францевна отставила чашку. — Теперь про воскресенье. Кто был на катке и как вы держались?

Я доложил. Про лед во все поле и фонари на мачтах. Про Лизаньку, которая учила и командовала. Про фейерверк.

Про четверых офицеров у бортика докладывать не стал.

— Загряжские, стало быть, — покивала она. — Я тебе говорила: пустоваты, но сердечны. А сердечность нынче редкость, дружок.

— Меня в четверг к ним звали. На пироги.

— Званы — ступайте. — Она отпила. — И с пустыми руками в гости не ходят, — прибавила она. — Гостинец возьмете. Ольге Никитичне — конфект хороших, я подберу.

— Возьму, — кивнул я.

— И поедете в моей карете. Степан свезет и к сроку заберет.

— Анна Францевна, да я бы и сам…

— Вы мой воспитанник. А «сам» — это к пирожнику бегать будете. — Она поставила чашку.

Оставалось только кивнуть. Засиживаться я не стал — испросил дозволения ехать: списки, мол, к завтрему готовить.

— Ступайте, — отпустила она. — И чтоб к моему приезду все у вас там блестело.

В передней Степан подал пальто и оправил на мне воротник.

— Спасибо, Степан.

Он молча кивнул и затворил за мной дверь.

Ванька попался разговорчивый — про овес, про мороз, про то, что немец на углу цены ломит. Я поддакивал и считал свое.

Захарьевская встретила теснотой. Улица офицерская, небогатая: доходные дома в четыре этажа, окна близко, снег между стенами серый — света мало. Дом Ползикова стоял третьим от угла. Дворник провел, не спрашивая имени — был предупрежден. На лестнице пахло керосином.

Дверь открыл сам Огарев — без мундира, в расстегнутой рубахе, и по лицу его я все понял раньше слов.

— А Тропарев, — сказал он. — Заходите, что ж теперь.

Квартира была холостяцкая, тесная: две комнаты, кровать за занавеской, на стене шашка и фотографический портрет какой-то дамы. На столе — остатки ужина, три стакана и две бутылки вина, из которых одна пустая.

Ржевский сидел у окна и в мою сторону не повернулся. Сычев стоял у печки — прямой, как на смотре, — и глядел в огонь.

— Господа, — сказал я. — Доктор согласен. Сто рублей, язык за зубами. Приедет сам, отдельно, будто мимо ехал. Но ежели выйдет с покойником — его там не было.

— Годится, — сказал Ржевский, не оборачиваясь. — Садитесь, Тропарев. С бароновыми мы сговорились.

Огарев разлил по стаканам.

— Послезавтра поутру. Волково поле, съезжаться к восьми — раньше не развиднеется. Барьер — десять шагов, до результата, без пробных. Сперва Андрей Павлович, следом Перфильев, на том же поле.

Я сел.

— Так это ж хорошо. Чего ж вы такие…

— А вот слушайте, какие мы. — Огарев выпил и стукнул стаканом. — Первое. Условия эти предложили ихние. Сами, Тропарев. Мы шли ломить, готовились торговаться за каждый шаг — а нам с порога: извольте, десять, до результата и на обе дуэли согласие, подряд, тем же утром.

— Барон, — сказал Ржевский от окна, которого от вызова трясло. И вдруг — десять шагов и двое противников за утро.

— Может, храбрости набрался? — улыбнулся я.

— За ночь? — Огарев хмыкнул. — Из бутылки разве что… Теперь второе, и вы уж дослушайте. Нынче ввечеру корнет один знакомый был у Доминика, на бильярде. И видел там барона. Так вот у барона правая рука — в повязке. По локоть увязана, на перевязи.

Я поставил стакан.

— На переговорах про руку… — начал я.

— Ни полслова, — отрубил Ржевский.

— И не один он там был, — прибавил Огарев, подавшись вперед.

— С отставным штаб-ротмистром, — сказал Ржевский. — Ртищев — бретер. Служил в уланах под Варшавой, там уложил поручика, отсидел свое в крепости, вышел — и с той поры не служит, а живет картами. Мечет банк — и, заметьте, долгов не имеет. Всегда при деньгах.

— Троих схоронил, — сказал Огарев. — Одного в Варшаве, двоих уже здесь. А скольких попортил — не считано. К барьеру идет скучая и целит долго, секунданты замечание делают — извиняется и целит дальше.

Сычев ничего не сказал, лишь подбросил в печку полено.

— Ну и вот. — Огарев развел руками. — Складывайте, Тропарев. Условия смертельные — предложили сами. Рука в повязке и бретер за столиком. Задумал он что-то, падла, вот вам крест — задумал. А что?

— Отсрочку, — сказал Ржевский. — Рука увязана — стало быть, завтра нам предъявят свидетельство и попросят отложиться до выздоровления. По правилам не откажешь.

— Так тогда на кой десять шагов? — Огарев аж пристукнул. — На кой соглашаться на смертельный барьер, коли собрался хворать? Отложился бы — и все.

— А Ртищев на кой? — прибавил Ржевский. — Стрелять его не выучит за ночь. Секундантом? Секундант к барьеру не выходит…

Они замолчали и поглядели друг на друга. Потом — на меня, не то чтобы ждали ответа. Просто больше глядеть было не на кого.

А я сидел и смотрел на это дело, и приходило понимание, как это могут разыграть.