Барин

— Разложить, господа? — спросил я. — Только чур не серчать: я в ваших правилах гость.

— Извольте, — сказал Ржевский.

— Десять шагов не для барона. — Я загнул палец, как Бяшка над счетами. — Барон к барьеру не собирается вовсе, оттого его людям и легко было соглашаться хоть на пять. Рука — это отсрочка, вы верно сказали. А Ртищев… — Я загнул следующий палец и помолчал. — Ртищев — это ссора, которой покуда нет. С бароном отложите — а этот найдет, по какому поводу оскорбиться. Слово, усмешка, косой взгляд — ему любое сгодится, ремесло такое. И станет он в своем праве, с вызовом на руках. И условия-то уже готовые — десять шагов, до результата и все на месте. Здесь и сейчас!

В комнате было слышно, как оплывает свеча.

— Быть не может, — сказал Огарев без всякой уверенности.

— Может, — сказал Сычев от печки.

Ржевский глядел на меня долго, внимательно.

— Складно выходит, — произнес он наконец. — Дурно то, что складно… И ведь предъявить нечего, прям камешек к камешку.

— А из камешков — ловушка, — закончил Огарев и налил всем, не спрашивая. — И не докажешь. Вывернется, падла. По всем правилам вывернется.

— Откуда вы такое знаете, Тропарев? — спросил вдруг Ржевский. — Про ссоры, которых нет.

— Я в приюте рос и на улице, — пожал я плечами. — И не такого навидался.

Огарев хохотнул — коротко, без веселья.

— Доктору завтра записку оставлю, — сказал я. — Сюда вечером придет, вот и познакомитесь.

— Оставьте, — кивнул Ржевский.

— А живет этот Ртищев где?

Вот тут замолчали все трое.

— Точно никто не знает, — медленно произнес Ржевский. — Столуется по трактирам за Знаменской, к Лиговке. Там же, сказывают, банк мечет и стоит в меблированных. А вам это, Тропарев, зачем?

Я пожал плечами.

— В вопросах чести я, господа, мало смыслю. По малолетству и званию мне и не положено, — оскалился я. — А вот в вопросах совести кое-что понимаю. Так что, глядишь, Бог что-нибудь да управит.

Стало тихо.

Огарев открыл рот — и закрыл. Ржевский отвернулся к окну, а Сычев глядел в печку, и по лицу его ходили отсветы.

Никто не переспросил.

«Поняли. Все трое поняли — и все трое решили не понять. Спрашивать им нельзя, иначе придется запрещать. Умные люди».

Я поднялся и взял шапку.

— Благодарю за беседу, господа. Послезавтра к восьми буду.

У самой двери меня догнало:

— Тропарев.

Сычев стоял у печки и обернулся.

— Благодарю, — сказал он, прямо смотря мне в глаза. — За доктора.

Я кивнул и вышел.

Калитку мне отпер Ипатыч.

— Носит тебя, — заворчал он, гремя запором. — Третий раз на неделе. Я вам что, приворотный?

— Не ворчи. Выбью я тебе чего-нибудь к празднику, — усмехнулся я.

— Ну-ну, — не поверил он, но шаркать стал веселее.

Зайдя в приют, я отряхнулся от снега. Ипатьич свернул к себе в коморку, а я тихо прошел коридором к кухне и встал у двери.

Васян сидел в середине стола — вымытый, распаренный после бани, в чистой рубахе. Перед ним стояла миска — судя по стопке пустых, уже третья. Ольга сидела рядом, вплотную, и делала вид, что штопает. За то время, что я стоял у двери, она не сделала ни стежка. Остальная стая расположилась кто где.

— А сто, — Яська аж подпрыгивал, — в тюльме стласно?

— Тесно, — буркнул Васян.

— А колмят сем?

— Хлебом. — Он подумал. — Хлеба много дают, два с половиной фунта. Только окромя хлеба — ничего. Щи пустые, из кислой капусты, и дух от них… — Он повел плечом и не договорил.

— А готовит кто? — деловито спросил Шмыга.

— Свои же, арестанты. И варят, и пекут. — Васян поглядел в миску. — Дашина стряпня после тамошней… — И опять не договорил, только сглотнул.

Даша у печки зарделась и загремела чугунком громче нужного.

— А в калты играют? — не отставал Яська.

— В шашки. — Васян впервые за вечер шевельнул углом рта. — Из хлеба катают. Мужик там один, по векселям сидит, — он меня и выучил. Говорит: ты, парень, лбом не думай, ты наперед гляди…

— А ты?

— А я у него к концу две партии взял.

Стая одобрительно загудела. Васян не улыбнулся. Он поднял глаза, увидел меня у двери и встал.

— Ну? Отъелся? — вышел я вперед.

— Отъелся, Сень. — Он стоял и мял ворот. — Слышь… а меня взаправду… насовсем? А то мне там сказали «собирайсь» — я и посейчас жду, что назад поведут.

— Насовсем, — покивал я.

Он покивал и сел, а взгляд его пополз по стенам.

«Не верит. Телом здесь, а нутро еще там. Ничего, брат. Это выходит из человека неделями, я знаю».

— Меня в тихую перевели, — сказал он вдруг, глядя в стол. — С шестнадцатой. Ни с того ни с сего — собирай вещи, и в восьмую, к чистой публике. Я тогда еще подумал… — Он поднял на меня глаза. — Это ж ты?

— Сиделось-то лучше? — усмехнулся я, присаживаясь за стол.

— И передача дошла. Вся, до крошки. Мне мужики сказали — так не бывает, чтоб вся…

— Значит, бывает.

Васян помолчал. Поиграл желваками.

— Я ведь всех подвел, — глухо начал он. — Через меня и деньги, и беготня, и ты по кабинетам…

— Так, — сказал я. — Это мы с тобой уже говорили. Второй раз не буду!

— Сень…

— Завязали, Васян.

Ольга, не поднимая глаз, положила ладонь ему на рукав. На секунду — и убрала. Васян умолк, как заткнули.

Яська поглядел на них обоих, набрал воздуху — и Спица дал ему подзатыльник раньше, чем тот успел открыть рот.

Ударил колокол к вечерней молитве.

Иона служил ровно, как всегда, только на «благодарим Господа» голос его сделался на полтона гуще, и глядел он при этом поверх голов — туда, где громоздился Васян, — и крестился размашисто.

После службы я читал житие — вечер третий, епитимья шла своим счетом. Слушали смирно. Васян сидел позади всех, на полу, привалившись к стене, и к концу главы, казалось, уснул.

Народ начал расходиться, а я направился к директору надеясь, что он еще будет там.

Владимир Феофилактович оказался на месте при лампе и бумагах.

— Арсений! — Он снял пенсне и протер. — Ну и день. Василий воротился, потом приходил этот… чиновник. Извинялся передо мной четверть часа, свел все к недоразумению и путанице. Я, признаться, ничего не понял, но принял.

— И правильно сделали.

— А к Ольге и Василию я его не пустил, — прибавил директор с неожиданной твердостью. — Он написал ей — пусть письмом.

— И это правильно.

Я сел напротив.

— Владимир Феофилактович, теперь слушайте меня. Завтра поутру будет Анна Францевна.

— Неожиданно, — крякнул он.

— Поглядеть на порядок. И про рождество, наверное, сговорится. Подарки, гостинцы и елка — все попечительским счетом. С нас списки воспитанников по возрастам — сядем сейчас и составим, чтоб к утру лежали. Я сегодня уже сам думал насчет этого и даже ходил присматриваться к подаркам. Но раз уж госпожа попечитель желает.

Директор смотрел на меня секунд пять. Потом надел пенсне, придвинул чистый лист и обмакнул перо.

— Елка, — выговорил он, и голос у него дрогнул. — У нас будет елка… Арсений, да у нас ее отродясь…

— Вот и заведем. Пишите: младшие, от шести до девяти…

Списки составили за час. Закончив, он отправился домой к жене, а я на чердак.

Спал там только Васян, а народ, сгрудившись возле печки, пришептывался поглядывая на него.

— Отойдет. — Я стянул сапоги. — Не донимайте его пока расспросами, само выйдет.

— И вот еще, — сказал я в темноту. — Кот, Спица. На завтра будет вам дело. И Бяшка… Тебе тоже.

— А? — пискнуло с дальнего конца.

— Сюда идите!