Барин

Он помолчал, разглядывая.

— А сколько дней тому шил?

Я прикинул:

— Дней девять.

Зембицкий выпрямился и поглядел на меня долгим взглядом.

— Девять, — повторил он. — Их надлежало снимать на седьмые сутки. На седьмые, Арсений. Нитка в живой ткани не гостья, она врастает. Еще неделя — и я бы вам их выковыривал вместе с мясом, а вы бы кричали и портили мне мебель.

Я промолчал.

— Терпите. Будет тянуть, — с удовлетворением заключил Зембицкий и взялся за пинцет. Терпеть пришлось недолго. Он поддевал узелок, чикал ножницами и вытягивал нитку — коротко, без замаха, и каждый раз под кожей дергало.

Восемь раз.

— Готово. — Он полил руку чем-то жгучим и вытер. — Кожа сошлась чисто, нагноения нет. Рубец будет белый и приличный, барышень пугать не станет. Мыть можно, тяжести правой рукой покамест не таскать. Ну-с. Теперь дело.

Он сел за стол, придвинул чашку с остывшим кофеем и поглядел на меня с тем самым нескрываемым любопытством, которое я у него помнил.

— Признаться, я вас ждал. Не нынче, но ждал. Вы, юноша, имеете свойство появляться неожиданно.

— Мне нужен врач, на одно утро, — прищурившись, посмотрел я на него.

— Врач, — повторил он. — Не «доктор, полечите». А «врач на одно утро». — Он откинулся на спинку. — Продолжайте, я весь внимание.

— Дуэль.

Зембицкий чашку поставил, и стало слышно, как за окном скребет свою мостовую цербер.

— Прелестно, — сказал он наконец. — Просто прелестно. То есть вы, Арсений, приглашаете меня в соучастники по делу о поединке.

— Не в соучастники, — поерзал я.

— Голубчик мой. Закон на сей счет высказывается коротко и без нежностей. Дуэль есть преступление. Секунданты — преступники. И врач, который на поле стоит, — тоже преступник, ибо знал заранее и не донес. За такое, любезный мой, лишают права практики. А по нынешним временам могут и не только права.

Я промолчал, таких подробностей я и не знал.

Зембицкий побарабанил пальцами по сукну.

— Кто стреляется?

— Офицер и один барон. Да еще один с тем же бароном.

— Барон, — эхом отозвался доктор. — А вы при чем?

— При том, что доктора у них нет, а у меня есть.

Он глядел на меня и молчал. Думал и взвешивал.

— Место? — спросил он наконец.

— За заставой. Волково поле.

— За заставой — это разумно, — пробормотал он. — Там ни городовых, ни любопытных, а мертвецкая под боком. Практично. — Он поднял глаза. — Оружие?

— Пистолеты.

— Тогда слушайте, юноша, как оно бывает, покуда вы не вообразили себе романтических картин. — Голос его сделался ровным, лекторским. — Польза от меня будет ровно в одном случае из трех, и это ежели стреляются приличные люди, а не мясники.

Он усмехнулся краем губ.

— Отчего же вы не наймете полкового? Дешевле выйдет.

— Полковой донесет.

— Донесет, — согласился Зембицкий. — Оттого вы и здесь.

Он встал, прошелся до окна и обратно. Постоял, глядя на банку с мутным раствором.

— Знаете, Арсений, что меня в вас, признаться, забавляет? — сказал он не оборачиваясь. — Я человек скучный. Зашиваю, и все мои дни похожи один на другой. А потом появляетесь вы, и в моей жизни делается то морг, то холера, то поединок. Иной раз думаю: надо гнать этого мальчишку в шею. А не могу, любопытно же.

Он повернулся.

— Сто рублей.

Я не сказал ничего.

— И не торгуйтесь, — прибавил он спокойно. — Я беру за то, что после утра, о котором мы говорим, меня могут спросить, где я был, и мне придется врать под присягой. За меньшее не пойду. Ни за девяносто, ни за девяносто пять.

«Сто. Ровно столько, сколько я и назвал секундантам, не сойдясь еще с ним ни в чем. Вот и хорошо: ни одного лишнего слова объяснять не надо».

— Сто, — сказал я и кивнул. — Половина завтра, половина по исполнении.

— Половина нынче, — поправил Зембицкий. — Я вас, юноша, уважаю, но задатки беру вперед. Обычай.

Я отсчитал пятьдесят и положил на зеленое сукно.

Он не пересчитывал. Сложил, убрал в жилет — и вот тут в нем что-то переменилось: пропала ленца, и он снова стал похож на того человека в мертвецкой.

— Теперь мои условия. — Он загнул палец. — Первое: я еду в своем экипаже и один. С вашей публикой я не показываюсь. Второе: инструмент и жгуты везу свои, и никто их не трогает руками. Третье: покуда стреляются — я стою в стороне и в это не мешаюсь, что бы там ни было. Четвертое, и оно главное. — Он поглядел на меня в упор. — Ежели дело кончится покойником, я его не видал, там не был и с вами не знаком. Вывозить труп будете сами.

— Согласен.

— И пятое. — Зембицкий помолчал. — Вы туда не поедете.

— Поеду, — сказал я.

— Так я и думал, — вздохнул он. — Ну что ж. Мне же спокойнее: будет кому подержать таз.

Он проводил меня до прихожей.

— Свидеться с ними все же придется, — сказал я, застегиваясь.

— Поглядеть желают, — фыркнул Зембицкий. — Господа секунданты хотят удостовериться, что лекарь не пьяница и рук не трясет. Извольте, загляну.

Я назвал адрес, и уже на пороге он придержал дверь.

— Арсений. Один вопрос, и я его задам единственный раз.

Я обернулся.

— Рука. — Он кивнул на мой рукав. — Кто?

— Упал, — сказал я. — На лестнице.

Зембицкий поглядел на меня секунды три.

— Дурные в Петербурге лестницы, — сказал он и затворил дверь.