Барин

Глава 19

Глава 19

Глава 19

Кот у саней грыз пряник. Где добыл — я и спрашивать не стал.

Рука ныла тихо, я забрался в сани.

— Куда теперь?

К Марку Давидовичу, куда же еще. К следователю меня не пустят. Я в этом деле никто: не сторона и не родня. Прямо в замок? Еще глупее. Смотритель выпускает не по слову и не по радости. По бумаге.

— На Моховую, любезный, — и Кот прыгнул следом. — Двадцать три.

Прибыв я рассчитался с возницей и мы с Котом двинулись в контору.

Секретарь в конторе меня узнал и пропустил. Коту я кивнул на стул для ожидания.

Кабинет Марка Давидовича встретил тем, чем встречал всегда тишиной. Сам он сидел за столом и что-то писал. Увидел меня — отложил перо и просиял, как торговец при виде постоянного покупателя.

— А-а, Арсений Иванович. Присаживайтесь.

— Что-то известно? — сел я напротив.

— Ровно ничего-с. — Он развел пухлыми руками. — Думаю наш Порфирий Кузьмич в эту минуту либо предъявляет вещь, либо уже предъявил.

— И что дальше? — подобрался я.

— А дальше, голубчик, — Марк Давидович откинулся, сложил руки на животе и сделался благодушен, — дальше начинается то, чего никто из посторонних не понимает, отчего все и нервничают. Извольте, разложу по полкам, это полезно знать.

Он загнул палец.

— Первое. Следователь осматривает вещь при свидетелях и составляет о том протокол. Совпали приметы — прекрасно, не совпали — беда. Но они совпадут, за это я спокоен.

Второй палец.

— Второе. Раз похищенного не было, то и грабежа не было. Вот только дело он вам нынче не закроет, и не ждите: прекращает не следователь, а окружной суд по заключению прокурора, и тянуться это будет месяц, а то и три.

— Так Василий что же? — нахмурился я.

— А Василий ваш тут ни при чем. — Стряпчий поднял ладонь. — Дело и человек — вещи разные, вот чего никто не разумеет. Держат его не по делу, а по обвинению, и меру следователь избирает сам и сам же отменяет своей властью. Отпало основание — обязан отменить немедля, потому что без основания держать под стражей ему никто права не давал. Стало быть, нынче же выносит постановление и меняет стражу на подписку.

— И всё?

— И всё, — согласился он. — На бумаге.

Третий палец.

— А третье, Арсений Иванович, самое подлое, и вот тут все и спотыкаются. Бумага — она спешная. Ее в замок доставят хоть нынче, тут закон строг: держать человека сверх нужды никому не дозволено, и всякий смотритель это знает.

Он поглядел на меня поверх стола.

— Только смотритель по бумаге не отворяет. Он по ней кладет резолюцию. По резолюции канцелярия выписывает арестанта из книги. По выписке цейхгауз выдает вещи и опосля берут подписку — и уж тогда калитка.

— А ежели канцелярия закрыта?

— Вот. — Марк Давидович улыбнулся почти нежно. — Вы схватываете быстрее, чем мне бы хотелось. Это может и на неделю затянуться.

Он сложил пальцы обратно в кулак и опустил на сукно.

— И тогда, голубчик, выходит то, чего в законе нет и быть не может. Постановление есть. Незаконного содержания нет, а человек сидит. Не оттого, что кто-то зол, и не оттого, что кто-то нарушил. Оттого, что кто-то ушел домой.

— Ускорить нельзя? — спросил я. — Деньгами.

Марк Давидович перестал быть благодушным мгновенно.

— В окружном — нельзя, — сказал он коротко. — И слушайте, отчего. Мы с вами нынче дело хороним. Тихо, аккуратно, чтобы никто на него больше не поглядел. А ежели в тот же день, как оно закрылось, кто-то в канцелярии засуетится и станет торопить, — это уже не тишина. Это, голубчик, шум и шум в самом дурном месте. Зато есть путь короче, и вполне законный. — Он снова расплылся в улыбке. — Такую бумагу выдают на руки. Не почтой, не с рассыльным — на руки, всякому, кто вправе о ней просить, а просить вправе поверенный. Мой человек уже у следователя под дверью и оттуда поедет прямо в замок. Не завтра с казенной очередью, а нынче, покуда канцелярия пишет.

Я довольно покивал.

— Кстати вы его знаете. — Марк Давидович отложил перо. — Ершов, Тимофей Лукич. Он с вами по фабрикам ходил.

Я вспомнил сразу.

Сухопарый, молодой, в аккуратно застёгнутом сюртуке, и папка эта пухлая, кожаная, которую он прижимал к боку.

— Помню, — сказал я. — Он славно себя показал.

— Он с той поры распрямился, знаете ли. Прежде я его к приставу посылать боялся, а нынче он сам просится, — согласился стряпчий с удовольствием. — Ему велено: бумагу на руки, и оттуда сюда, сообщить как все прошло, а потом уже в замок. Так, что подождем, — развел руками Марк Давидович

Ждали мы долго, часа два. Марк Давидович успел выпить четыре стакана чаю, трижды сказать, что волноваться совершенно не о чем, и раз шесть поглядеть на часы. Потом в приемной хлопнула дверь, и спустя пару секунд вошел Ершов — красный с мороза, — а следом, помявшись на пороге, Свищев.

— Готово-с. — Ершов положил на стол сложенный лист. — Осмотр состоялся при двух свидетелях. Вещь описанию соответствует. Постановление вынесено с печатью.

Марк Давидович схватил бумагу и впился в нее глазами.

— Всё, Арсений Иванович. Стало быть, выпускают.

Я взял бумагу и прочел сам. Дважды.

«Вот и всё».

— Господин Тропарев.

Свищев стоял у порога, не входя, и держал перед собой руку — на ладони лежали часы.

— Извольте. Как уговорено-с.

Я взял. Крышка была теплая от кармана.

— Следователь смотрел долго, — сказал Свищев, глядя куда-то в угол. — Дважды переспрашивал, где нашлись. Я ведь… — Он пожевал губами и вдруг выговорил: — Я к господину директору нынче зайду. С извинением и к девице тоже. Я это помню-с.

— Помните, — согласился я. — И хорошо.

Он постоял еще секунду, будто ждал чего-то — то ли слова, то ли пинка, — не дождался, поклонился и ушел.

Марк Давидович тем временем вздохнул и потянулся за счетами.

— Ну-с. — Костяшки щелкнули четыре раза. — Тимофей Лукич — три рубля за выезд и хлопоты. Мне — по прежнему уговору. Итого извольте.

Я отсчитал и положил.

Он деньги взял и поглядел на меня хитро.

— Арсений Иванович. А по той, по прежней нашей материи — вы решились наконец? Артель-то ваша охранная.

— Еще в раздумьях, — развел я руками.

— В раздумьях, — покивал он с удовольствием. — Второй месяц-с. Знаете, голубчик, я в жизни трех человек встречал, которые эдак раздумывают. Так у всех троих потом было имя, дом и выезд. — Он спрятал деньги. — Думайте, думайте. Только не передумайте.

Я поднялся и взял трость, в приемной Кот уже стоял у двери — в шапке, готовый.

— Тимофей Лукич, — сказал я, — идемте. Вы с бумагой, мы с вами.

Ершов прижал папку к боку и двинулся следом.

— На Крюков канал, любезный, — сказал я вознице. — К замку. И не жалей ты его, я приплачу.

Литовский замок вырос впереди все той же желтой громадой с круглыми башнями по углам.

Окна, маленькие и забранные решетками, а вдоль стены все так же тянулась цепочка людей.

Стояли с узлами, с корзинами, обмотанные платками, и молчали.

Кот поглядел на башни и ничего не сказал.

— Первый раз? — спросил я.

— Ага. — Он потянул шапку ниже. — Сивый говорил, а я думал острог и острог. А он… большое.

Ершов, напротив, взбодрился. У ворот он одернул сюртук, перехватил папку под мышку поудобнее.

— Извольте здесь обождать, — сказал он мне. — С бумагой я один, так вернее. Публика в казенных местах не любит, когда просителей много.

— Идите, — согласился я.

И, дав ему пройти вперед шагов на десять, пошел следом.

За конторкой сидел тот же надзиратель. Он и позы не переменил с прошлого раза — будто так и сидел все эти дни. Меня он не узнал или не подал виду. Перед ним стояла баба в двух платках и держала корзину.