Барин

— Так а чего там ездить-то? — Шмыга пожал плечами. — Я по льду и так езжу. Разбежался да поехал, вот и вся наука.

— По накатанному ты ездишь, — сказал я. — На заднице.

Стая заржала.

— И фонари там, — прибавил я. — Электрические. На мачтах, штук двадцать. Светло, как днем, и башни изо льда, изнутри подсвеченные — розовым и зеленым. И оркестр играет.

— Врешь, — с восторгом сказал Шмыга.

— Ей-богу.

— А ты? — Яська подполз ближе. — Ты сам-то ездил?

— Ездил, — улыбнулся я.

— Слазу поехал?

— Не сразу, — сказал я. — А до того шлепался, как мешок с овсом. Барышня учила.

Тут стая взвыла в голос, и Сивый хлопнул себя по колену.

— Балысня⁈ — Яська аж захлебнулся. — Она тебя за луку водила⁈

— Водила, водила, — покивал я.

— И упал плямо, плямо пли ней? — с интересом спросил Яська.

— Прямо при ней раз и шмякнулся на жопу, — потер я задницу.

Парни залились хохотом, а там и я начал ржать.

— Тихо, черти, — сказал я, отсмеявшись. — Ладно. Теперь по делу.

Гомон стих.

— Народ там всякий. — Я поглядел на огонь. — Не только господа. Гимназисты, чиновничьи, мастеровые в чистых поддевках. Барышни с гувернантками. Кассир пятаки берет и не глядит, кто перед ним.

— Так и нас пустят, что ли? — недоверчиво спросил Кот.

— Пустят, коли заплатишь и рожу умоешь. — Я помолчал. — Вот я и думаю: научить бы вас. Только вот беда. — Я поскреб щеку. — Свои бы коньки, и кататься можно хоть на каналах.

Бяшка немедленно зашевелил губами.

— Ежели покупать… Снегурочки простые — рубля полтора, ежели с рук на Апрашке брать, то и за рубль сторгую. Английские, — те по восьми, а то и по десяти.

— По десяти! — ахнул Шмыга. — За железку⁈

— За никелированную, — с достоинством сказал Бяшка.

— Стало быть, не купим, — подытожил Кот. — Дорого.

И тут подал голос Сивый.

— А чего их покупать. — Он говорил медленно, как всегда, будто вытаскивал слова из земли. — У нас в Твери на колодках катались. Дощечка по ноге, снизу проволока толстая али полоса, а поверху веревкой к валенку. Всей деревней так гоняли.

Стая обернулась к нему.

— И ездило? — спросил Спица.

— Ездило. Покуда веревка не сползет.

— А как сползет?

— А как сползет — тогда мордой, — заржал он.

Я поглядел на Сивого и вдруг понял, что он сказал главное, а сам того не заметил.

— Погоди-ка. — Я сел прямее. — Полоса железная. Колодка деревянная. Ремни. И все?

— И все, — подтвердил Сивый. — Инструмент только надобен.

— А инструмент у нас в подвале, — тихо сказал Кот.

На чердаке стало интересно.

— Слесарка, — сказал я. — Старка. Горн, наковаленка, тиски, напильники. Полоса железная — да мы ее на любом дворе за копейки возьмем. Колодку из березы кто хочешь выстругает. Да к сапогам ее на заклепки, ни у кого таких не будет. Вот только сапоги нужны, да еще и к сапожнику, чтобы он над ними поработал.

— Сколько ж выйдет? — Бяшка уже тянулся за огрызком карандаша.

— Вот ты и посчитай.

Он и посчитал — вслух, шевеля губами, загибая пальцы, споря сам с собой про цену полосы за пуд.

— Полтина, — сказал он наконец. — Ну, может, семьдесят копеек, тут сапоги же еще смотря какие и сапожник.

— А в лавке восемь рублей, — задумчиво сказал Спица.

И все замолчали, глядя друг на друга. Я видел по рожам, как в шести головах разом поворачивается одна и та же мысль.

— Сень. — Кот поднял глаза. — А чего мы только себе-то?

— Вот, — сказал я. — Вот об этом и подумаем, только не завтра. Спать, — поднялся я. — Кот завтра с утра со мной. Могут выпустить Васяна.

На чердаке сделалось очень тихо.

— Встречать надо, — сказал я. — Оттого тебя и беру.

— Пойду, — сказал Кот. — Мы это… насчет Грека.

— Завтра расскажешь, — сказал я. — На свежую голову.

Больше он ничего не сказал. Только лег и долго ворочался, а остальные улеглись быстро.

Уже в темноте, когда все затихло, из Яськиного угла донеслось мечтательное:

— А я на коньках поеду… и упаду… плямо с лядом с балышней…

— Спи, ловелас, — сказал Спица.

Утро понедельника пришло обычным порядком.

Ведро с ледяной водой, каша. Яська выловил пенки и переправил их Шмыге. Молитва. Иона отслужил ровно и на мне взглядом не задержался — стало быть, вчерашним чтением остался доволен.

Плечо после субботней стрельбы уже не ныло, а вот ноги после катка держали скверно, и по лестнице я спускался как старик.

На крыльце меня дожидался Кот — одетый, при шапке и с такими глазами, будто и не ложился.

— Идем.

Ванька попался у самых ворот, будто ждал.

— Куда, барин?

Хороший вопрос. Я его сам себе с утра задавал.

На Моховую? Рано. К доктору? Вот это дело.

«Стало быть, сперва доктор».

— На Николаевскую, — сказал я вознице. — Дом Гвоздева, что на углу.

Кот забрался следом и подобрал полы.

— Сень. — Кот глядел вперед, на конский круп. — А ежели не выгорит? И не выпустят его?

— Выгорит, — уверенно заявил я.

— А ежели? — Кот гнул свое.

— Тогда будем думать другое. — Я подобрал трость. — Только оно выгорит, Кот. Бумага у следователя, вещь при человеке, человек напуган до икоты. Тут ломаться нечему.

Кот подумал и кивнул.

— И вот еще. — Я поглядел вперед, на дорогу. — Как выйдет и в сани сядет — первым делом про Ольгу. Что цела, что на месте и что ждет. В санях, сразу.

Кот покосился на меня и хмыкнул в воротник.

— Скажу.

Доходный дом на углу стоял прежний — серый, солидный, с чугунным козырьком над парадной.

И цербер при нем не сменился.

Бородатый, с медной бляхой, в фартуке поверх тулупа, он греб снег от крыльца и заводился загодя — я видел, как он набирает воздуху, завидев подходящих.

Потом он поднял глаза и воздух выпустил.

— А. — Метла остановилась. — Ваше степенство. Давненько не захаживали.

«Гляди-ка. Помнит. Пятак-то мой, выходит, до сих пор работает».

— Здорово, хозяин. Иван Казимирович дома?

— Дома-с. — Дворник посторонился, освобождая крыльцо, и покосился на Кота. — Нынче еще и не выходили. Третий этаж, дверь налево, где табличка медная.

— А этот со мной, — сказал я про Кота. — Побудет тут, у саней.

— Пущай побудет, — согласился дворник. — Чего ж не побыть.

Пройдя в парадную, я огляделся, лестница была чистая, с ковровой дорожкой.

На третьем этаже за дверью с медной табличкой стояла тишина.

Я дернул шнур звонка.

Открыл сам Зембицкий — в жилете, без сюртука, с полотенцем через плечо, и в первую секунду поглядел на меня как на пациента: сверху вниз, коротко, по-врачебному.

Потом узнал.

— Ну-с. — И улыбнулся. — Явление, однако. Заходите, юноша, не студите.

В прихожей пахло карболкой и хорошим табаком, а из кабинета тянуло кофеем.

Кабинет был докторский до последней мелочи: стеклянный шкаф с инструментом, тяжелый стол под зеленым сукном, кушетка у стены, застеленная клеенкой. На подоконнике — банка с чем-то мутным, на которую я решил не смотреть.

— Раздевайтесь, — сказал Зембицкий, вытирая руки. — Пальто на крюк.

— Я по делу, Иван Казимирович.

— Разумеется, по делу. Ко мне иначе не ходят. — Он кивнул на кушетку. — Сперва рука, потом дело. Садитесь.

— Да откуда вы…

— Оттуда, что на ней повязка. — Он уже закатывал мне рукав, не спрашивая.

«Вот же глаз».

Он размотал повязку — и присвистнул.

— Так-с.

Потом достал из шкафа лоток, склянку, ножницы и пинцет и разложил все на столе в одну линию, ровно, как патроны.

— Кто шил?

— Доктор. В Москве.

— Хороший доктор. — Зембицкий наклонился ниже. — Ровно, часто, без натяга. Я бы так же положил.