Барин

Глава 18

Глава 18

Глава 18

— Есть доктор.

Три головы повернулись разом.

Огарев — с надеждой. Ржевский — с недоверием. Сычев не сразу понял, кто говорит.

— Вы? — переспросил Ржевский.

— Я, — кивнул им.

Оркестр вдалеке дотягивал вальс. Мимо по льду с гиканьем пронеслась стайка гимназистов, и Ржевский переждал, глядя мне в лицо.

— Практикует в городе. Пулю достанет, кровь остановит, зашьет. Все при нем, —сказал я

— А язык? — быстро спросил Огарев.

— За зубами, к тому же он не щепетильный.

— Приютский юноша и доктор, — прищурился Ржевский. — Как это вяжется, позвольте узнать?

— Просто вяжется, — Я пожал плечами. — Зембицкий, Иван Казимирович. Спросите про него у кого угодно: руку имеет твердую, а нрав скверный.

— Скверный — это хорошо, — пробормотал Огарев. — Такие много не болтают.

Я оперся о бортик.

— Только он дорог, господа.

— Сколько? — не поворачиваясь, спросил Сычев.

— Рубле пятьдесят, а то и все сто, — прикинул я, сколько Зембицкий за такое может запросить.

Огарев засопел, а Ржевского дернулась бровь.

Сычев дрогнул и отвел взгляд.

— Однако, — выговорил наконец Огарев. — Сто.

— За такое дело и врачу достанется, если бы было все просто, вы полкового бы позвали, — сказал я. — Он за молчание берет и за то, что рискует.

— Займем, — ровно сказал Ржевский. — У Веденяпина возьмем. Даст.

— Веденяпин даст под запись. — Сычев говорил тихо, не отрывая глаз ото льда. — А запись эту к четвергу весь полк прочтет.

Огарев поскреб подбородок и тяжко вздохнул.

Я дал тишине постоять.

— Господа. А ведь второй-то господин с той же бедой сидит.

— Перфильев? — не понял Огарев.

— Он самый. Ему тоже доктор надобен, и к тому же дню, а доктор один и поле одно.

Ржевский медленно повернул голову.

— Пополам, — сказал он.

— Пополам, — согласился я. — По полсотни с брата. Он мужчина с капиталом, свою половину и не заметит.

Огарев хлопнул рукавицей о бортик — и осекся, поглядев на Сычева.

Тот наконец произнес:

— Мне и полсотни взять негде, — сказал ровно, глядя перед собой.

Огарев открыл рот и закрыл.

— Половину вашу я закрою, — решил я.

Сычев повернулся ко мне и глядел долго.

— Милостыни не приму, — вздернул он подбородок.

— Я и не предлагаю, — оскалился я. — У меня к барону свой счет. Я его вызвать не могу: пятнадцати лет, да и мордой не вышел, как говорят. Мне и к барьеру встать не с чем.

Замолчали все трое.

— Так что это не милостыня. — Я поднял глаза. — Это я плачу за то, чего сам не в силах сделать. Вы выйдете за свое, а заодно и за мое. Вот и вся арифметика.

Ржевский издал горлом короткий звук — не то хмыкнул, не то согласился.

— А ведь по чести, — сказал он. — За такое платить не зазорно.

Сычев подумал еще. Потом стянул перчатку и подал мне руку.

— Благодарю. Не забуду.

Рука была холодная и сухая, а пожатие — короткое.

«Не забудет».

Огарев ожил первым.

— Ну-с, стало быть, решено. — Он потер ладони и оглянулся на павильон, где за стеклами желтел свет. — Только нынче уж поздно, господа. К Перфильеву в такое время уже не сунешься, да и к барону идти не время.

— Завтра, — сказал Ржевский. — С утра — к секундантам барона. Место, время, оружие, число обменов. Оттуда — к Перфильеву, насчет расходов.

— А вы, Тропарев, вот что. — Огарев подступил ближе. — Как сговорите своего эскулапа — надо будет свести его с нами. Не на поле же с ним знакомиться. Завтра ввечеру милости прошу ко мне, с ним вместе. Я на Захарьевской стою, дом Ползикова, квартира восемь, во втором дворе. Дворнику скажете «к подпоручику Огареву», он проводит.

— Буду, — кивнул я.

Сычев коротко наклонил голову — и на том разговор кончился. Он первым отошел, а следом и остальные.

Оркестр завел кадриль.

«Дорого я за это место у барьера плачу».

— Арсе-ений! — Лизанька затормозила рядом, брызнув ледяной крошкой. — Вы опять стоите! Давайте последний круг!

Самых последних кругов вышло четыре.

На четвертом над елью грохнуло, зашипело, и в черное небо полезли зеленые и красные звезды. Каток задрал головы разом.

Лизанька вцепилась в мой рукав и завизжала вместе со всеми.

Потом фейерверк кончился, дуговые фонари на мачтах мигнули и стали гаснуть — по одному, от дальнего края, — и лед из зеркала сделался просто льдом. Публика потянулась к павильону.

Дядька с сизым носом отвинтил с моих сапог железки, подергал, оглядел на свет и остался доволен.

— Ништо. Не покалечились, — вернул он мне полтину. — Приходите ишшо.

Загряжские прощались долго и всем семейством.

— Голубчик, вы к нам непременно. — Ольга Никитична держала мою руку обеими ладонями. — В четверг у нас пироги. Просто так, безо всякого. Митя, скажи ему.

— Приходите, — сказал Дмитрий Саввич.

Больше он ничего не сказал, но руку пожал.

— И коньки свои заведите! — крикнула из саней Лизанька. — С прокатными позор один!

Я поймал ваньку и поехал в приют.

Город лежал воскресный и пустой. Садовая шла темная, лавки стояли уже запертые, и только у трактиров желтели окна да топтались извозчики. Полозья шипели, мерин трусил без охоты, а я сидел, вытянув ноги, и они гудели.

«Отвык. Мышца-то на коньках работает другая, а тело этого не помнит. Завтра встану — не разогнусь».

Приют встретил темными окнами и Ипатычем.

— Носит тебя, — проворчал он, гремя запором. — Второй раз за неделю по ночам отпираю.

— Спасибо, Ипатыч.

— «Спасибо»… — Он затворил калитку и пошел к себе, шаркая ногами. — Спасибом сени не топят.

Пройдя вперед, я свернул на кухню, а там Даша сидела у стола, подперев щеку, и штопала при этом свете чью-то рубаху.

— Явился. — Она поднялась, не дожидаясь просьб. — Я в загнетке держала.

Щи были горячие, и она села напротив — глядеть, как я ем, при этом взгляд то и дело отводила.

— Благодарю, хозяюшка. — Даша залилась краской пуще прежнего и отвела взгляд.

Вечерня уже отошла, но Иона меня дождался — стоял в коридоре у молельни, будто по делу, и по чистой случайности как раз тогда, когда я шел мимо.

— Служба без тебя прошла, — сказал он.

— Виноват, батюшка. С людьми был, по делу, — тяжко вздохнул я и руками развел.

— Ну-ну. — Он поглядел на меня со скепсисом. — А малышня в трапезной сидит. Житие я заложил. — И протянул мне его.

Оправдываться я не стал и пошел читать.

В трапезной было тепло. Мелюзга сидела кружком на полу и скамьях — десятка полтора голов. Яська пристроился ближе всех, с кирпичом на коленях.

Читал я про угодника, которого обидели, а он не ответил, и еще раз обидели, а он опять не ответил.

— А сто, он и в тлетий лаз стелпел? — не выдержал Яська.

— Стерпел, — кивнул я.

— Дурак, — убежденно сказал кто-то из мелких сзади.

— Тише вы, — шикнул Яська. — Это святой. Им так поло́зено.

Я дочитал главу, захлопнул книгу, и мелюзга нехотя поползла в дортуар.

В дверях, как и вчера, стоял Иона. Кивнул и ушел довольный, а мы направились на чердак.

Печка гудела, на веревке сохли портянки, и вся моя гвардия сидела кружком у огня, ждала. Не спали — хотя за полночь.

— Ну⁈ — Шмыга подскочил первым. — Рассказывай!

Я снял сапоги, вытянул ноги к печке и застонал от удовольствия.

— Сад. Здоровенный. Лед во все поле — глазом не окинуть, ровный, как стекло.

— А народу? — деловито спросил Бяшка.

— Ну, пару сотен точно, и все на коньках.

— На чем? — не понял Шмыга.

— На коньках, дурья твоя башка, — сказал Спица. — Железки такие. К сапогу привинчивают и по льду ездят.