Барин

«Вот так-то, аж гордость взяла».

Лизанька затормозила рядом и уставилась на меня с глубочайшим подозрением.

— Так. — Она уперла варежки в бока. — Вы притворялись, никто так быстро не выучивается. Я месяц падала!

— И в мыслях не было. Просто учитель хороший попался, — польстил я ей.

— То-то же, — сменила она гнев на милость. И тут же насупилась обратно: — А разворачиваться кто вас учил? Я не учила!

— Подсмотрел у вас, — глянул я на нее честными глазами.

— Тропарев! Вы⁈ — По льду, разворачиваясь лихо, по-кавалерийски, подлетел Огарев — румяный, сияющий, в расстегнутой шинели.

— Пришли-таки, молодчина. — Он затормозил, брызнув крошкой, заметил Лизаньку и щелкнул каблуками… вернее, коньками: — Сударыня! Это вы поставили сего господина на коньки?

— Он способный, — снисходительно сообщила Лизанька. — Только упрямый. Под ноги глядит.

— Все они такие, — доверительно согласился Огарев.

А от ледяной горы уже катила знакомая стайка: кадетские шинели, красные от мороза лица.

— Господин Тропарев! Вот так встреча!

Корсунский — первым, с той же своей ироничной ленцой, следом Лопатин, Бровкин и Звягинцев. Бальные знакомцы, вся компания.

— Господа. — Я аккуратно, чтоб не поехать, кивнул. — Какими судьбами?

— Теми же, что и весь Петербург-с. — Корсунский обвел глазами каток. — По воскресеньям тут вся столица. А вы, я гляжу, науку осваиваете?

— Осваивает! — гордо подтвердила Лизанька. — Мой ученик.

— Тогда он в надежных руках, — серьезно сказал Корсунский и поклонился ей так, что Лизанька зарделась на минуту, а главное, замолчала.

Лопатин, к слову, был не один: чуть поодаль его дожидалась барышня в беличьей шубке — та самая, с которой он тогда вальсировал. Стало быть, не забылось у них с бала. Лопатин поймал мой взгляд и заулыбался во все зубы, не тая.

«Ишь ты. Один совет про 'лучше получить отказ" — и вон оно как проросло. Приятно, черт возьми».

Оркестр доиграл польку, вздохнул и завел вальс. Фонари шипели на мачтах, лед сиял, у ледяных башен визжала мелюзга, скатываясь с горы.

От павильона долетали обрывки чужих разговоров — солидные господа прохаживались по кромке:

— … Посьета-то, слышали? В отставку и Шернваля. Полетели головы-с…

— … иконы на золоте шлют со всей России… А собачку-то государеву жаль, Камчатку. Любимица была…

— О чем задумались? — Лизанька дернула меня за рукав. — У вас лицо скучное сделалось! На катке нельзя скучное лицо, тут правило такое!

— Виноват. Больше не повторится, — покивал я.

У павильона стояли легкие стулья на полозьях — для барышень и слабосильных. Я подкатил один, утвердился за спинкой и предложил:

— Елизавета Дмитриевна. Прокатить?

Лизанька поглядела на стул, на меня — и просияла так, что фонари померкли.

— Только быстро. Быстро-быстро, во весь дух!

— Убьетесь! — ахнула от павильона Ольга Никитична. — Оба убьетесь!

— Маменька, мы аккуратно. — И мы понеслись.

Лизанька визжала от восторга и требовала быстрее. Ветер бил в лицо, полозья шипели, мимо летели огни, шубки, чьи-то смеющиеся лица.

— Э-ге-ге-ей, посторони-ись!

Огарев возник рядом — и не один: он раздобыл где-то санки, а в них усадил одну из барышень своей компании, светленькую хохотушку в шубке.

— Тропарев! До ели и обратно. Кто последний — тот обозный.

— Принято, — засмеялся я.

И мы дали круг — с гиканьем, с визгом обеих пассажирок, с заносом на повороте у ледяной башни, где я чудом удержался на льду. У финиша — условной линии против павильона — вышли ноздря в ноздрю, и обе барышни хором объявили победу каждая своего возницы.

Я поднял глаза на павильон. За стеклом Дмитрий Саввич глядел на нас поверх чайного стакана. И — я видел ясно — усы его шевельнулись.

А после отогревались в павильоне всей компанией, сдвинув два стола. Ольга Никитична немедленно взяла командование: сбитню всем, герою — двойную порцию.

— Кушайте, деточка, кушайте. Вы вон какой худой, на вас смотреть больно.

— Сударыня, я…

— И слышать не хочу! — покачала она головой.

Барышни из огаревской компании, сдвинув головки, шептались со сладким ужасом:

— … а в Лондоне-то, читали? Опять! Уайтчепел этот… «Новое время» пишет: полиция бессильна…

— … ах, перестаньте, я ночь спать не буду…

— … вот вам и хваленая Европа-с, — пробасил кто-то солидный проходя. — У них потрошитель, у нас — каток и оркестр-с.

Бровкин с Лопатиным спорили о музыке:

— … а Кюи-то как Чайковского отделал! «Музыкальный пудинг», каково? Пятую симфонию — пудингом.

— … зато «Шехерезада», господа! Вот где музыка…

— … а в Александринке «Татьяну Репину» давали на днях — говорят, весь Петербург ломился…

И тут в павильон вошел Корф. Барона я узнал сразу: та же ленивая полуулыбка, тот же взгляд поверх голов, что у Мещерских.

Партикулярное пальто с бобром, а на ногах — никелированные коньки, привинченные к щегольским ботинкам. За ним — двое своих, из той же породы.

Проходя мимо стойки, он что-то уронил вполголоса — я расслышал хвост:

— … в Лондоне хоть занятно, господа, а у нас и зарезать-то умеючи некому.

Свита хихикнула, а публика поблизости сделала вид, что не слышала.

«Язык без костей. Такой не уймется, покуда об кого-нибудь не порежется. Ну-ну».

Мои мысли нашли подтверждение раньше, чем можно было ожидать.

Мы уже вышли на лед — Лизанька требовала «еще один самый последний круг», — когда у бортика, шагах в десяти, сошлись голоса. Негромкие, но я услышал.

Корф со свитой стоял у кромки, лениво опершись на бортик, и вещал — вполголоса, в пространство, со вкусом человека, привыкшего, что его остроты передают:

— … год выбирают, господа, це-лый год. А тут ведь как-с: был бы средь женишков хоть один достойный — выбор занял бы вечер. Но когда выбирать приходится между породой без гроша и грошами без породы — тут и года мало.

Свита хмыкнула, а в трех шагах, у той же кромки, стоял офицер со стаканом сбитня.

Я узнал его раньше, чем понял, что происходит. Сычев. Поручик с бала — тот, что подходил к Марье Николаевне дважды. Порода без гроша — это было про него. Прицельно и в спину, по-шакальи.

Сычев поставил стакан на бортик. Медленно, и стук донышка о дерево вышел громче оркестра.

Подошел — три шага, ровных, как на смотре. Встал перед бароном.

— Барон. — Голос был тихий и совершенно ледяной. — Повторите последнее. Мне в лицо.

Корф повернул голову и смерил поручика взглядом — сверху вниз, с ленцой… но я видел, отступать — это потеря лица.

— Извольте, — процедил он. — Я сказал, что выбирать между породой без гроша и грошами без породы — занятие долгое. Ежели вы отыскали тут себя — то не моими стараниями.

Оркестр наяривал польку. В пяти шагах смеялись барышни, скатывалась с горы мелюзга — каток жил своей жизнью.

Сычев снял перчатку, неспешно достал из внутреннего кармана карточку и, держа двумя пальцами, протянул барону.

— Мои секунданты будут у вас нынче же вечером.

Корф карточку взял также двумя пальцами и с гримасой легкой скуки — только скука эта была уже нарисованная.

И тут от круга отделился еще один человек. Он подъехал неспешно, солидно — грузноватый молодой господин в добротном пальто, катавшийся все это время с краю. Затормозил.

— Прошу простить, господа, что вмешиваюсь. — Голос был ровный. — Но, сдается мне, вторая половина сказанного — про гроши без породы — была про меня. Перфильев, Аркадий Кузьмич. Не имел чести быть представленным.

«Ба. Второй жених собственной персоной. Он же тут круги нарезал не за здоровьем — за тем же, за чем и Сычев: вдруг Шахматовы приедут. Оба мотылька у одной лампы — и обоих Корф одной остротой припечатал».