Барин

Глава 15

Глава 15

Глава 15

К обеду конвейер иссяк — последней от батюшки, судя по донесшемуся из коридора реву, вышла заплаканная мелюзга из новеньких, — и Даша грохнула на стол чугунок.

— Садись, налетай!

Обед после исповеди шел тихо: щи хлебали молча, даже ложки стучали вполсилы. Орава переваривала грехи вперемешку с капустой.

— Доедайте живей. — Юнкер уж скоро явится. Забыли, как он в тот раз одним глядением класс уложил?

— Я и не шумел, — буркнул Шмыга.

— Все вы не шумели. А тихо стало, как в гробу. — Спица поскреб ложкой по дну. — Интересно, чего нынче будет. Сабельному бою, может, учить станет?

— А я первым в шеренгу встану! — воодушевленно заявил Яська, заработав ложкой вдвое, но в итоге так и не доев, шмыгнул за дверь — караулить.

И точно, скоро со двора донеслось его звонкое:

— Идео-о-от!

Стая поднялась из-за стола. Я допил чай и вышел следом.

«Поглядим. Первый его урок я прозевал — знаю все с чужих пересказов. Пора самому глянуть, за что я двадцать целковых плачу».

На крыльце уже было не протолкнуться: мелюзга высыпала из трапезной и застыла воробьиной стаей, галдя вполголоса.

По расчищенной дорожке от ворот к приюту шел юнкер Маннергейм. Позади него дежурный запирал калитку.

Шел юнкер так, как ходят на плацу. Тяжелая шинель сидела как влитая, а у бедра в такт шагу покачивалась шашка, ножны тихо постукивали о голенище.

На руках красовались белые замшевые перчатки.

«Ишь ты. При полном параде».

Юнкер дошел, остановился — каблуки сошлись с сухим щелчком — и коротко, на четверть, наклонил голову:

— Честь имею.

— Здрасьте!.. Здравия желаем!.. — грянул народ вразнобой.

Юнкер поднялся на крыльцо, и толпа раздалась, пропуская. Он шел, не глядя по сторонам, печатая шаг по половицам, и мелюзга рванула следом.

На звук шагов из кухни вынырнули девчата — все разом. Встали у стены и уставились. Юнкер прошел мимо, ровно наклонив голову, — и за его спиной девчата разом выдохнули.

«Приплыли. Ну да, ну да. Сажень роста, талия, шашка да белые перчатки».

Он свернул в классную, и я двинулся следом, народ пропустил меня вперед, за мной стая, а следом повалили и остальные.

Народу набилось как бы не весь приют. Девчата пристроились в дверях «поглядеть, чтоб мелкие не баловали».

Пока народ рассаживался и толкался, юнкер у доски разоблачался. Шинель сложил на учительский стол подкладкой внутрь, разгладив ладонью. Шашку отстегнул, положил поверх, портупею — ровной петлей. Фуражку — в левую руку, кокардой вперед. Остался в мундире, перетянутом в талии.

Маннергейм обвел помещение взглядом — и класс стих сам, без команды. Только в заднем ряду еще возился кто-то из мелких — но юнкер просто посмотрел, и возня тут же стихла.

— Сегодня — слушать, — сказал он. — Что есть армия. Армия — это не толпа с ружьями. — Учитель заложил руки за спину и прошелся у доски. Там каждый знает свое дело.

Он остановился.

— Пехота — это царица полей. Ноги войны. Кто занял землю ногами — тот землю взял. Все прочее — помощь пехоте.

Прошелся обратно.

— Кавалерия. — И тут голос его чуть потеплел, самую малость — я уловил. — Конница. Гусары, драгуны, уланы и казаки. — Он выговаривал слова с явным удовольствием. — Глаза войска и его кулак. Приходят первыми, бьют — и уходят, пока враг не опомнился. Кто медлит в седле — тот уже мертв.

«Ишь как о своем-то».

— Артиллерия. Бог войны. Пушки решают там, где не решили ни ноги, ни кони. — Он помолчал. — И обоз. Телеги… смешно? — Он обвел класс холодным взглядом, и никто не засмеялся. — Не смешно. Войну кормит телега, а не сабля. Голодный солдат не воюет. Помните об этом.

Он взял мелок и повернулся к доске.

— Теперь — из чего армия сложена. Снизу.

Мелок застучал по доске. Юнкер писал столбиком, крупно, и читал вслух, как писал:

— Отделение. Взвод. Рота. Батальон. Полк. Выше — дивизия, корпус. — Он обвел столбик чертой. — Как матрешка: малое в большом. Рота — под две сотни штыков. Батальон — четыре роты. Полк — тысячи. Дивизия — целый город с ружьями. Каждый командир знает свое дело, — Он отчеркнул сбоку второй столбик.

— Это в пехоте. У других — свое. В коннице роты нет — есть эскадрон. У пушкарей — батарея. На воде считают кораблями. — Мелок ставил слова в ряд: эскадрон, батарея, корабль. — Рота, эскадрон, батарея — это все одно, считай, только имя разное. Спутаешь — засмеют.

Народ глядел на доску, шевеля губами. Кто-то из старших украдкой чертил пальцем по парте, повторяя.

— А теперь — чины. Кто над кем и как узнать. — Юнкер стер написанное и нарисовал на доске погон. Простой прямоугольник.

— Глядите, пусто — простой солдат. — Он пририсовал поперечную черту. — Поперек лычка — унтер.

Стер и нарисовал новый погон, провел вдоль него линию.

— Офицер — иначе. Вдоль погона просвет. Полоска. — Он ткнул мелом. — Один просвет — младший офицер. Тут гляди на звезды. Одна — прапорщик, младше всех. Две — подпоручик. Три — поручик. Четыре — штабс-капитан, а над ними — капитан, и звезд у него нет вовсе. Просвет гладкий, чистый.

— Как так — старший, а звезд нет? — не понял кто-то.

— А так. — Юнкер усмехнулся краем губ. — Запомни правило, оно сквозь всю службу идет: кто в своем ряду старший — тот звезды снимает. Гладкий погон старше звездного. Дошел до чистого просвета — перед тобой старший в ряду.

— А ежели два просвета? — не выдержал кто-то.

— Верно смотришь. — Юнкер кивнул, одобрив вопрос, и пририсовал второй просвет. — Два просвета — старший офицер, штаб-офицер. И тут счет сызнова: три звезды — подполковник. А гладкие два просвета, без звезд, — полковник. Тот же закон: где гладко — там набольший.

Отступил от доски, оглядел свою работу и класс.

— Запомните для начала грубо. Пусто — солдат. Поперек — унтер. Вдоль — офицер. Горит золотом — генерал. По звездам после доберете.

Он положил мелок.

— И не только погоны смотреть надо, — Юнкер повел рукой по себе, от ворота до сапог. — Род войск виден по всему: по цвету, по выпушке, по прибору. Пехота — одно, конница — другое, артиллерия — третье. Гусар в своем ментике на пехотного не похож вовсе. У кого наметан глаз — за версту скажет, кто идет и чей. Оружие, посадка, шаг — все выдает. Учитесь глядеть.

«А ведь дело говорит».

— А теперь — чужие, — сказал Маннергейм. — Кого может встретить русский солдат. Коротко. Пруссак. Порядок и залп. Считай, машина. Идет ровно, стреляет вместе, не бежит. Бить немца тяжело. Француз. Натиск и кураж. Храбр, да горяч — а горячий открывается. Турок. В крепости, в окопе крепок, зубами держит. В чистом поле — слаб. Англичанин. Строй в линию да флот. На воде силен, на суше — как придется.

Он оглядел класс — притихший, зачарованный.

— Запомните одно. Кто держит строй — держит поле. Кто побежал — умирает. Все.

Тишина в классной стояла звонкая.

«Ни разу голоса не поднял и ни одного слова впустую — все по делу».

— На словах — довольно, — сказал Маннергейм и взял со стола фуражку. — Теперь — дело. Одеваться. Все во двор и строиться.

Класс взорвался.

Народ тут же сорвался одеваться и на улицу.

Юнкер вышел последним — уже в шинели, при шашке, спокойный, как памятник посреди этого бедлама.

— СТАНОВИСЬ.

Народ рванулся строиться — и понеслась куча-мала. Юнкер не поморщился и голоса не поднял. Пошел вдоль этой толпы и стал молча разбирать руками — брал за плечи, переставлял, ровнял. Белые перчатки мелькали туда-сюда.

— Интервал. — Он поднял руку Спицы, согнул в локте, положил ладонью на плечо соседа. — Вот мера. Запомнить.

Отступил на три шага, оглядел строй.