Барин

— Смирно.

И началось то, чего я, признаться, ждал с интересом.

— Каблуки — вместе. Носки — врозь, на ширину ступни. — Он говорил короткими рублеными фразами, с подтяжкой на согласных, и каждую подкреплял делом: шел вдоль шеренги и правил. Хлопок ладонью по сутулой спине Упыря: — Грудь вперед. Живот подобрать. — Ладонь легла Шмыге на плечи, развернула их, как оглобли: — Плечи развернуть.

На морозе эта наука давалась вдвое тяжелее. Пацаны стояли столбиками, пар валил, а юнкер ходил вдоль строя и правил, правил.

— Хорошо, — сказал он наконец. Подумал и уточнил: — Терпимо.

По строю прошел гордый выдох — облачком пара.

— Вольно.

Строй радостно распался…

— Отставить.

…и собрался обратно, втянув головы в воротники.

— «Вольно» — это не «разойдись». — Юнкер показал на себе: ослабил колено, чуть развернул корпус. — Одна нога свободна. С места не сходить. Не говорить. Это отдых солдата. Солдат отдыхает стоя.

Дальше пошли повороты.

— Напра-ВО. Делай — РАЗ.

Строй с грехом пополам повернулся на пятке и носке — и замер в нелепой позе, качаясь, как камыши на ветру. Юнкер прошел вдоль, поправил баланс двоим-троим — молча, руками.

— Делай — ДВА.

Каблуки грянули о мерзлую землю — вразнобой, но звонко. С третьего раза почти разом. А один из мелких все путал право и лево — и юнкер, не говоря худого слова, сунул ему в правую варежку щепку.

— Где щепка — там право.

Гениально в своей простоте.

Мелюзга, которой строй не достался, облепила крыльцо и приплясывала от холода и восторга. Девчата в накинутых на плечи платках глядели с крыльца, и даже Ипатыч бросил свою лопату и стоял у сарая, качая головой.

А потом случилось то, ради чего, подозреваю, весь этот строй и городился.

— Шаг на месте. — Юнкер показал: нога поднимается невысоко, на пядь от земли, носок оттянут книзу, корпус прямой, не шелохнется. — Не колено задирать. Ногу низом, стелить. И ставить по счету, разом. Слушать. Un, deux! Un, deux!

Строй сбился и вытаращился.

— Ан, де, — раздельно повторил Маннергейм. — Это счет. Французский. Раз — un. Два — deux. Ноги слушают счет. Пошли. Un, deux!

И пошло. Два десятка ног затопали по снегу вразнобой, потом стройнее, потом в лад — и через минуту весь двор гремел в такт, и народ, сам того не замечая, орал хором, выбивая пар:

— Ан! Де! Ан! Де!

Эхо катилось от забора. Мелюзга на крыльце маршировала на месте, а девчата смеялись и хлопали в ладошки.

«Вот и заговорили по-французски».

— Клинка вам не видать. — Юнкер усмехнулся, оглядев жадные рожи. — Но я покажу стойки, чтобы вы знали. Всякий бой начинается не с руки, а с ног. Гляди.

Он показал: вес на полусогнутых, корпус вполоборота, левая рука отведена назад для равновесия, правая — будто держит эфес.

— En garde. К бою. — И коротко: — Выпад. — Резкий шаг вперед, рука вытянулась, будто жалит. — Назад и сызнова. Ногами работай. Клинок — потом, когда ноги научатся.

А Яська при каждом выпаде еще и выкрикивал зверским голосом, с паром изо рта:

— Ан гагд!

Так, что Сивый давился смехом.

— Смирно, — сказал наконец Маннергейм.

Строй грянул каблуками и замер — красный, дышащий паром, счастливый.

Юнкер прошел вдоль последний раз. Ничего не поправил.

— На сегодня — все.

Ни похвалы, ни улыбки, лишь короткий кивок строю — и отдельный, чуть глубже, мне.

— Честь имею.

Двор понемногу опустел. Мелюзга, нахлебавшись мороза, потянулась в тепло, все еще шепча «ан, де», а девчата разбрелись по делам, и приют вернулся к обычной своей жизни.

Стая с гоготом повалила на кухню.

— Кот. Спица. Задержитесь.

Они остались — Кот спокойно, Спица переминаясь: намерзся.

— Помните, к «Якорю» ходили да на Грека смотрели? — Я говорил вполголоса, хоть двор и опустел. — Надо повторить.

Кот чуть подобрался, а Спица перестал переминаться.

— Задача простая. Куда он ездит — мы знаем. Вот и поглядите, поедет ли снова в ту сторону, больше ничего не надо. Ежели до темноты не тронется — тоже назад.

— А ежели не в ту сторону поедет? — деловито уточнил Кот.

— Тогда так и скажете: не в ту. За санями не цепляться, на глаза не лезть. Поглядели — ушли.

— Погреться-то хоть можно? — жалобно спросил Спица.

— По кружке чаю, — кивнул я.

Парни переглянулись и, вздохнув, двинули к воротам приюта, а я на чердак.

«Спирос. Пора с ним кончать».

Усевшись на свой топчан, я задумался.

Валить его в городе — дурость. В городе шум, свидетели, фараоны на каждом углу, да и стены тут с ушами, а вот за Нарвской заставой — другое дело.

Я прикрыл глаза, вспоминая ту поездку.

«А ведь место-то идеальное. Как по заказу, засаду возле самого его дома и прямо во дворе и Грека и его быков — на ноль помножить одним заходом и пошурудить можно, ежели чисто выйдет».

Одно смущало — шум.

Выстрел в морозной ночи — он далеко катится.

«А с другой стороны — кому там слушать? Ишь, разошелся».

Поднявшись, двинулся в угол, откинул тряпье, вытащил холщовый сверток с ружьями и, вернувшись к постели, уселся и развернул.

Я брал ружья в руки по одному — ощупывал, вскидывал, прикидывал. Характеристик точных я, увы, не знал.

Винчестер. Магазинный, со скобой, я передернул рычаг вхолостую — механизм ходил гладко, сыто.

«Хорош. Плюнуть десять раз успеешь, пока берданку один раз перезарядишь. Только на близкой дистанции зверь, а дальше сотни шагов свечкой валится. Для боя в упор — самое то. Для дальнего — нет».

Двустволка. Зауэр, переломка, два ствола горизонтом. Я переломил ее, глянул в стволы на свет, защелкнул.

«А вот это, брат, вещь тихая и злая. Картечью в упор — никто не встанет, хоть медведь. Пулей шагов на семьдесят кладет, дальше врозь наверняка идет», — отложил я двустволки в сторону. И тут взгляд упал на два длинных ствола. Берданки.

Армейские, однозарядные, нарезные. Я вытащил одну — тяжелую, пехотную, с длинным стволом. Клацнул затвором, и мысль пришла сама.

«А ведь грека можно снять и не подходя вовсе. Издали».

Я замер, прикидывая.

Берданка бьет далеко и настильно — на версту достает, восемь досок насквозь прошивает или штуцер вон, английский, нарезной — тот и вовсе в одну точку кладет с сотни шагов.

Лечь заранее и дождаться, один выстрел. Вот только отдача неслабая, с другой стороны залег, да и штуцером сподручней будет.

Кот со Спицей вернулись, когда за окнами уже синело.

Ввалились на чердак промерзшие, с красными носами, дыша паром. Спица сразу к печке — руки греть.

— Ну? — спросил я.

— Тронулся, Сень, — доложил Кот, стягивая заиндевелые рукавицы. — Мы встали супротив, в подворотне. Он в «Якоре» досидел до сумерек, потом вышел. Сани ему подали и двое его с ним сели.

— Куда повернул?

— К Обводному. — Кот стянул вторую рукавицу. — Стало быть, на заставу, к себе. Как в тот раз. До угла проводили глазами, и все.

— Добро, — сказал я. — Грейтесь, отдыхайте.

Вечерня прошла своим чередом. А после ужина случилось то, чего стая никак не ждала.

Батюшка Иона поймал меня в коридоре.

— Не забыл про епитимью, Арсений?

— Никак нет, батюшка.

— Вот и славно. — В глазах его мелькнуло что-то, подозрительно похожее на удовольствие. — Малышня в трапезной. Житие я заложил на нужной странице. Ступай. — И он протянул мне писание. Я пошел читать.

Картина, доложу вам, была та еще. Посреди трапезной я читал вслух про житие святого угодника. Народ сидел кружком на полу, задрав головы, и слушал. Яська пристроился ближе всех с кирпичом, а остальная стая чуть подальше.