Барин

— Передам.

— И вот что. — Он придержал меня за здоровую руку у самой двери. — Она просила отписать, что я о вас думаю. Отпишу хорошее. А вам скажу иначе, потому что в письме такого не пишут.

Он помолчал.

— Вы, голубчик, старше своих лет по уму и хватке. Это бывает, и оно полезно в деле, но очень мешает жить. Так вы уж как-нибудь не забывайте, что вам пятнадцать.

— Постараюсь, — кивнул я.

— И приезжайте. Не по делу — просто так. Я вас чаем напою и всеми своими ревизиями замучаю до полусмерти, — улыбнулся он по-доброму.

— Как будет возможность. — Я улыбнулся в ответ и, распрощавшись, покинул дом.

Прохор дремал на облучке, надвинув шапку на глаза. Я забрался в сани, и мы поехали.

Я вертел разговор в голове с конца к началу.

«Читал газеты. Про дрова смеялся. Про восемнадцать рублей посчитал в уме за одну секунду. И письмо написал сразу, не торгуясь и не набивая себе цены».

Остаток дня ушел на сборы. Дюбуа разложив билеты на столе.

Перед отъездом решили посетить ресторан, и только мы уселись, как раздалось:

— Явились! Ты гляди, Пантелей, а мы уж думали, укатили не простившись!

Люди за соседними столиками обернулись на голос. Дюбуа втянул голову в плечи.

Пришлось идти к знакомцам.

Нас усадили, налили, придвинули блюда.

— Вот уезжаем уже скоро, — развел я руками.

— Стало быть, домой? — Пантелей отхлебнул настойки.

— Домой. Вечерним поездом, — озвучил я.

— Дело хорошее. — Кузьма покивал. — Дома оно завсегда лучше. Мы вон тоже через неделю тронемся, покуда пути стоят.

Он вдруг посерьезнел, полез за пазуху и выложил на скатерть сложенную вчетверо бумажку.

— Держи, паря. Тут писано, где нас в Москве сыскать, а где на Лене. На Лене-то сложнее, но дойдет, ежели через контору слать.

— Благодарю.

— Ты не благодари, ты бери. — Кузьма пристукнул ладонью по столу. — Мы народ простой. Понадобится чего — пиши прямо, без политесов. Хоть по делу, хоть просто так.

Я вынул карандаш и написал ему свой адрес — приют князя Шаховского, для Тропарева. Кузьма прочел, шевеля губами, и спрятал бумажку так бережно, будто она была на тысячу.

— Приют, — крякнул он. — Ты гляди.

— Так я и говорю: воспитанник.

— Воспитанник, — согласился Кузьма и захохотал.

Наливали еще. Дюбуа выпил рюмку, потом вторую, и Ерема, вспомнив баню, полез к нему, но француз обмер, и Кузьма великодушно перевел разговор.

Прощались долго. Кузьма облапил меня, вспомнил про руку, отдернулся и облапил заново, осторожнее. Пантелей потряс мою ладонь двумя своими. Ерема молча кивнул.

— Ну, паря. Не пропадай.

— Не пропаду.

Забрав вещи из номера, мы вышли из гостиницы и, конечно, предпочли снова Прохора.

Вокзал встретил гулом, паром и угольной гарью. Пахло железом, мокрым сукном и пирогами от лоточника у входа.

Прохор, высадив нас, и сам слез, помог с вещами, он стоял, мял шапку и глядел в сторону.

— Барин, ты… ну… ежели опять в Москву. Ты знай, я тут.

— Знаю, — кивнул я.

— Ну и все. — Он нахлобучил шапку. — Ну и с богом.

И полез на облучок, не оборачиваясь, а мы двинулись на вокзал. Носильщик тут же принял вещи у Дюбуа, а саквояж я придержал и не отдал.

Дождавшись на перроне поезда, мы погрузились в вагон.

В купе было тепло. Дюбуа тут же устроился и достал книгу на французском.

— Мы потеряли неделю, мсье. Извольте хоть сейчас позаниматься.

На что я тяжко вздохнул, и следующие полчаса просидел с задранной на диван ногой, повторял за ним и глядя, как за окном ползет Москва.

Дюбуа поправлял, придирался и был совершенно счастлив.

«Ишь. Ожил мсье».

Двадцать часов дороги вымотали меня хуже Хитровки.

Петербург встретил ранними сумерками и мокрым снегом.

Николаевский вокзал гудел, хотя день клонился к концу. Пар стелился под сводами, лязгали сцепки, кричали носильщики, и все это било по голове.

Со ступенек я сходил долго, нога затекла. Дюбуа молча подставил плечо и придержал, пока я не встал на перрон обеими.

— Благодарю, мсье.

— Не за что, — буркнул он и отвернулся.

На площади уже горели фонари и толклись извозчики. Я выбрал вторые сани от края — лошадь посвежее.

— На Литейный.

Пока ехали через вечерний город, повалил снег, он лип к лицу, в окнах желтели лампы, разносчик у угла сворачивал лоток, и от его товара еще тянуло теплым хлебом.

Дюбуа сидел рядом и глядел прямо перед собой.

— Странное дело, мсье, — сказал он вдруг. — Я когда-то проклинал этот город, а теперь еду и радуюсь, что вернулся.

«Ну вот. Дожили».

Пролетка притормозила у высокой чугунной ограды. Все то же: кованые ворота, крыльцо, колонны. Ничего не переменилось, а показалось, что не был тут полгода.

Степан отворил, принял пальто и трость, распорядился насчет поклажи. Скользнул взглядом по перевязанной руке — и не сказал ничего.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. Анна Францевна в малой гостиной изволят пять чай.

Опекунша сидела в кресле с высокой резной спинкой, прямая, в темном домашнем платье. Подняла голову, оглядела нас обоих — быстро, одним движением.

— Живые, — сказала она. — Садитесь, мсье Дюбуа, и вы, Арсений.

Дюбуа садиться не стал. Он выпрямился посреди гостиной, как перед строем.

— Сдаю вам его с рук на руки, мадам. Жив и относительно здоров.

— Относительно?

— Относительно, — твердо повторил француз.

Дальше пошел доклад.

И он был превосходен. В нем имелись гостиница, панихида, погост, уроки французского, соблюдение режима дня и умеренность в пище.

Анна Францевна слушала, не перебивая. Один раз чуть повела бровью, но промолчала.

— Благодарю вас, мсье Дюбуа, — сказала она, когда он выдохся. — Вы исполнили все, о чем я просила.

— Служу мадам. — Он помялся. — И осмелюсь просить. Мне бы отдыха. Дня три.

— Три дня ваши. С понедельника уроки.

— Мадам.

Он раскланялся и вышел, я поднялся следом.

— Одну секунду Анна Францевна, мне стоит попрощаться с учителем, — обратился к ней, и она кивнула.

В передней Степан подал ему пальто и удалился.

— Мсье. Я так и не рассчитался с вами. — И, вынув двести рублей, подал ему.

Дюбуа посмотрел на деньги. Потом на меня. Взял, пересчитал глазами и спрятал во внутренний карман.

— Уговор есть уговор, — сказал он.

И, помолчав, добавил тише:

— Мсье. То, что нынче говорил мадам, я говорил не за это.

— Знаю, — кивнул я ему.

— Отдыхайте, мсье Арсений. — Он помедлил у двери. — И ногу берегите. Она вам еще пригодится, вы ведь непременно куда-нибудь на ней побежите.

Дверь за ним затворилась.

Я вернулся в гостиную.

Степан вошел с подносом, оставил и растворился. Графин со смородиновой настойкой и рюмка — ей. Чайник, лимон на блюдце, сахар колотый — мне.

Анна Францевна налила себе и пригубила.

— Ну. Рассказывай, как Москва.

— Большая. Грязнее, чем у нас, и теплее. Народу тьма, и все куда-то бегут.

— Гостиница как тебе? — улыбнулась она.

— «Славянский базар» великолепен. В ресторане стеклянная крыша и фонтан посередине. Купечество завтракает в шубах и громко говорит.

— Знаю. — Она чуть усмехнулась. — Мы там с покойным мужем бывали, только фонтана еще не было. Кормили сносно?

— Так, что Дюбуа молчал за столом. У него это высшая похвала, — хмыкнул я.

Уголок ее рта дрогнул.

— Модеста Аполлоновича видел?

— Видел. Продержал час, поил чаем и вынул из меня вдвое больше, чем я собирался сказать. Кланяться велел и передать, что он на вас не в обиде.

Анна Францевна опустила глаза на рюмку и ничего не ответила.