Барин

Меня взяли под локоть и провели в дом, а там и в кабинет.

Он был жарко натоплен, и по кругу вытянулись шкафы от пола до потолка, а где полок не хватило, там книги стояли просто так, стопками вдоль стены.

Над камином висел женский портрет в тяжелой раме. Молодая, в темном платье, голова чуть повернута, а у окна — гравюры с морем.

— Садитесь вот сюда, к огню, тут теплее всего. — Модест Аполлонович упал в кресло и подобрал плед на колени. — Ноги, голубчик, мерзнут все время.

Игнат пришел с подносом, на котором стояли чайник и фарфоровые чашки, вазочка с вареньем и маленький графин темного стекла.

— Рябиновая, — сообщил старик с удовольствием. — Своя. Вам не предлагаю по малолетству, а сам пригублю.

Он налил себе на палец, сделал крохотный глоток и зажмурился.

Письмо лежало у него на столе, уже распечатанное.

— Прочел, — сказал он, поймав мой взгляд. — Дважды прочел. Она мне с лета не писала, а тут на трех листах. Ну, рассказывайте. Как она? — посмотрел он на меня, беря чашку с чаем.

— Хорошо, — только и выдал я.

— Голубчик. — Он поглядел на меня поверх чашки. — «Хорошо» я и от лакея услышу. Как она?

— Оклемалась после скандала. Свет ее принял обратно, и не просто принял — нынче она в фаворе. Приглашения приходят стопками, и она их перебирает, решая, куда идти, а куда нет.

— Так. Дальше, — заинтересованно подбодрил он меня.

— За приютом следит сама. Часто ведомости смотрит и с директора спрашивает, сколько дров ушло и почему муки взяли больше прежнего.

Модест Аполлонович поставил чашку.

— Дров, — повторил он. — Она спрашивает про дрова?

И я просто кивнул.

Старик откинулся на спинку и засмеялся — тихо, беззвучно, одними плечами.

— Слава богу, — сказал он. — А то мне писали, что слегла и не встает. Я, признаться, собирался ехать. В моем положении это, знаете ли, целое предприятие.

— Железная она, — улыбнулся я уголками губ.

— Железная, — согласился он и поглядел на портрет над камином. — Она такой не была, голубчик. Она такой сделалась.

Я пригубил чая: вкусный с какими-то травами и медом.

— А про вас я читал, — обронил старик, размешивая варенье в чае. — И про генерала вашего читал, и про подкидыша. Господин Дорошевич пишет зло, но выпукло. У нас на другой день выходит.

Он поглядел на меня с любопытством.

— Половину, я так понимаю, присочинили?

— Половину, — согласился я.

— Которую? — с иронией глянул он.

— Ту, где я герой, — улыбнулся я в ответ.

Старик хмыкнул и больше про газеты не спрашивал.

— Ну а вы? — Он повернулся ко мне всем корпусом. — О себе расскажете и о приюте?

— Благодаря Анне Францевне он поистине расцвел. Мастерская швейная есть и лавка, где сбываем.

— Мастерская — это что же, три бабы с иголками? — попытался поддеть он меня.

— Нет, что вы, машинки «Зингер», — хмыкнул я едва заметно.

Модест Аполлонович поднял брови.

— В приюте?

— В приюте. Девчата строчат сами, делают готовые вещи.

— И куда сбываете?

— Лавка на Апраксином дворе. Костюмы суконные по восемнадцать рублей, без торга. Пальто зимнее по двадцать восемь.

— Восемнадцать. — Старик прищурился, и я увидел, как он в уме что-то быстро сложил. — А берут?

— Берут. Приказчики, мелкое чиновничество, мещане городские. У портного такой костюм дороже, а базарную рвань им носить не по чину. Мы посередке и встали.

— И как, идет?

— Идет, — сказал я. — И останавливаться мы не будем.

Модест Аполлонович поставил чашку на блюдце, аккуратно, без стука.

— Вот оно как, — произнес он. — Голубчик мой, я тридцать лет ревизовал казенные заведения, уж насмотрелся. Иной не знал даже, сколько у него в заведении душ.

Он помолчал.

— А вам сколько? Пятнадцать?

— Пятнадцать.

— Ну-ну.

Огонь трещал. За стеной послышались легкие шаги, и молодой женский голос спросил что-то у Игната.

— Племянница, — обронил старик. — Живет при мне, скучает. Обещал ей летом Ярославль, а сам знаю, что не поеду. Ноги, возраст…

Он подлил себе еще на палец настойки.

— А дальше вы что думаете? Про себя.

Я не сразу ответил. Вопрос был из тех, что задают между делом, а отвечать на них приходится всерьез.

— По коммерческой части думаю пойти.

— Отчего не по военной? — Он прищурился. — Вам бы пошло. Лихой мальчик, я вижу, воспитанник Анны Францевны как-никак.

— Оттого что дорога закрыта. Генерал Зарубин при свидетелях обещал, что меня ни одно военное училище империи на порог не пустит. И, я так думаю, слово сдержит.

— Крепко вы ему насолили, — хмыкнул старик.

— Крепко. — Я пожал плечами. — Да я и не рвался, я не дворянин, Модест Аполлонович. В строю многих обгоню, а в чинах — нет. И за всю жизнь не догнать.

Старик слушал внимательно, положив ладони на подлокотники.

— А в торговле?

— Рубль я заработать могу, а там и дороги многие могут открыться.

Модест Аполлонович долго молчал. Потом подался вперед, и вся стариковская мягкость сошла с него.

— Тогда слушайте, голубчик, покуда я в силах говорить дельно. По коммерческой части одного ума мало. Там надобны три вещи, и ни одной у вас покамест нет. Первое — капиталец, потому что оборот без запаса есть хождение по льду в марте. Второе — знакомства, и не за столом, а такие, чтобы вам отпускали товар без задатка. А третье — имя, и вот оно дороже первых двух, вместе взятых. Имя — это когда про вас говорят: этот заплатит. Наживают его двадцать лет и теряют за один день.

— Как наживают? — поинтересовался я для виду.

— Скучно, — усмехнулся он. — Платить в срок и не врать в мелочах. В крупном все честны, крупное на виду. Врут в мелочах, а помнят как раз мелочи.

Он посмотрел на огонь и вдруг тихо засмеялся.

— Забавно, — сказал он. — И, признаться, интересно. Я вас едва знаю, а уже сижу и прикидываю, куда вас можно приткнуть.

Я промолчал. За этим стариком было интересно наблюдать. Плед, ноги, варенье — и между делом тридцать лет ревизий и та легкость, с какой он говорит о капиталах.

«Непростой старик».

— Так и быть, — произнес Модест Аполлонович. — Напишу о вас сыну.

— Сыну? — не сразу сообразил я.

— Александр Модестович. Служит по Департаменту торговли и мануфактур. — Старик отставил рюмку. — Его нынче повысили и перевели к вам, в Петербург, так что он там человек новый и оттого злой до работы. Через его департамент проходит все: фабричная часть, привилегии, уставы товариществ, ярмарки. Ежели нужда прижмет — обратитесь.

Он поднял палец.

— Только уговоримся сразу, голубчик, чтобы после обиды не вышло. Я ему напишу, что вы есть и что я вас видел, и только. Помогать вам или не помогать — решит он сам, я в это мешаться не стану. Он не мальчик — разберется.

— Понял.

— Точно поняли?

— Точно, даже такое знакомство лучше иметь, чем не иметь.

Старик поглядел на меня и медленно кивнул.

— Хорошо сказано.

Он с кряхтением поднялся и дошел до стола, придвинул чернильницу и стал писать — не спеша, старательно, изредка задумываясь над словом. Потом посыпал песком и подул сам, не доверив Игнату.

И, не поднимая головы, спросил:

— Руку где повредили?

— Упал. Неудачно.

— И оттого прихрамываете?

— От того же, — кивнул я.

— Дурная нынче зима. — Он подал мне конверт и посмотрел прямо. — Гололед, голубчик. Скользко. Особенно, я слыхал, по кривым переулочкам.

Я выдержал взгляд.

— Особенно там.

Старик кивнул и больше об этом не говорил.

Провожать он вышел сам, волоча плед, и Игнат ковылял следом с моим пальто.

— Кланяйтесь ей, — сказал Модест Аполлонович. — И передайте, что я на нее не в обиде, она поймет.