Барин

Глава 8

Глава 8

Глава 8

Проулок за москательной лавкой встретил нас темнотой и запахом смолы от поленниц.

Снег здесь лежал нетоптаный, синий от единственного фонаря на дальнем углу. Слева тянулась глухая стена лавки, справа — поленницы в человеческий рост, за ними двор. Два выхода, как Кот и говорил.

Мы прошли вглубь шагов двадцать.

— Тут, что ль? — громко спросил я. — Ну, показывай, чего припрятал.

— Тут, тут, — отозвался Кот и завозился у поленницы, будто что-то ища.

Сзади скрипнул снег.

Двое вошли в проулок неспешно, вразвалочку, и встали, отрезая выход на улицу. В темноте они казались крупнее, чем днем: плечи в полтора обхвата.

— Вот и попался, — сказал старший.

Голос у него был спокойный, почти ласковый.

Я обернулся не спеша. Кот за моей спиной сделал шаг в сторону — отступил к поленнице.

— Ты не бойся, тля. — Старший двинулся ко мне, снимая на ходу рукавицы. — Убивать не велено. Мы тебе просто кости переломаем. Аккуратно. Будешь знать, на кого лаять и как чужое не отдавать.

«Чужое? Неужто перстень? Ну, здравствуй, Лев Васильевич».

— Дяденьки, вы чего? — Я попятился, прижимая трость к груди. — Я же вас не знаю. Вы меня с кем-то спутали.

— Не спутали, — ласково сказал старший, подходя. — Тебя, тебя, голубь. Сенькой звать, Арсеньев воспитанник. Все сходится.

Я медленно повернул голову к Коту.

— Ты, — сказал я. — Иуда. Ты навел.

Кот отшатнулся, вжал голову, забегал глазами от меня к ним.

— Сеня, ты чего… Сень, да я…

Двое заржали. В голос, с удовольствием.

— Ай, сметливый! — Старший аж крякнул. — С ходу дружка расчел! Правда, правда — он и продал. За пятерку сторговались. Дешево ты ходишь, малец.

— Слышь, паря, — ощерился молодой на Кота. — А двух рублей тебе не видать, не обессудь. Они тебе боле без надобности.

— Врут они! — Кот аж подпрыгнул. — Сеня, врут, не слушай!.. — И осекся, повернулся к молодому, и голос у него сорвался с испуганного на обиженный: — Как это — не видать⁈ Ух вы ж твари! Другой уговор был! Пятерка была уговорена! Три дали, два опосля, вы ж сами…

— Опосля, — согласился молодой. — Опосля и приходи, отсыплем. — И заржали оба еще пуще.

— Да я ж вам его привел! — Кот задыхался от обиды, про меня он, кажется, вовсе забыл. — Как уговаривались! Я слово держу, а вы!..

— У нас порядок: сперва дело, потом расчет. Отойди, паря, не мельтеши. Опосля сочтемся… может, — благодушно сказал старший, стягивая рукавицы.

«Ай да Кот, от души», — подумал я, а сам еле сдержался, что =бы не заржать.

Он был уже в пяти шагах.

«Где кавалерия? Тяни, Саныч. Тяни».

— Погодите. — Я поднял ладонь. — Погодите, дяденьки. Давайте хоть поговорим. Вам заплатили — я вдвое дам. Втрое. У меня деньги есть, вот честное слово…

— Ишь, запел. — Старший даже приостановился, с удовольствием слушая. — Все вы поете, как до дела доходит. Нет, малец. Уговор есть уговор, мы люди честные. Кости поломаем — а там хоть вдесятеро предлагай, нам без интересу.

— Да за что⁈ — вскрикнул я. Делая вид, что мне ну очень страшно, что щас описаюсь.

— А это ты у благодетеля своего спроси. — Он усмехнулся в усы. — Опосля. Как срастется.

— Хоть скажите, кто велел! — продолжал я тянуть время.

— Много будешь знать… — начал молодой, и тут снег хрустнул.

Из темноты один за другим выходили мои. Спица и Шмыга. Следом — Сивый, заполнивший собой весь проход, и Упырь и с Рябым.

Кот выпрямился у поленницы, доставая оттуда березовое бревнышко. Испуг с его лица исчез.

Стало очень тихо.

— Долго шли, — сказал я своим и повернулся к старшему. Поднял трость и взмахнул ей пару раз. — Ну что, дяденька. Договоримся али как?

Старший оценил все за секунду. По глазам было видно, как он считает и прикидывает, что делать.

— Уходим! — рявкнул он, и они рванули. Оба разом, молча, наклонив головы: от нас, на выход, на стаю, за спинами которой была воля.

Молодой летел первым, как бык. Спица сунулся наперерез — и отвалился, на поленницу, только дрова посыпались. Упырь встретил лося свинчаткой поперек плеча — того повело, качнуло… И тут его принял Рябой.

Коротко, без замаха, снизу в челюсть. Молодой сел в снег, где стоял, и больше вопросов не имел.

Старший шел вторым и оказался умнее: не пер буром, а вильнул к стене, по краешку, в щель между Сивым и кладкой.

Кот от поленницы, не размахиваясь, швырнул ему вслед полешко. Березина угодила меж лопаток — старшего сбило с шага и повело.

Тут на него кинулся Шмыга, прыгнул и повис, обхватив руками и ногами, как клещ. Старший взревел, крутанулся, попер к выходу волоком, вместе со Шмыгой на горбу.

Я уже ковылял следом, наступая на больную ногу через раз.

«Давай, Саныч. Шевелись, калека».

Успел.

Зарядил тростью поперек колена — двумя руками, с потягом, как городки выбивают. Рука отозвалась болью до плеча, но трость выдержала

— Ай, пля, — заорал он от боли и рухнул, пропахав мордой снег, Шмыга сверху доехал на нем, как на салазках. Подоспевший Сивый молча с ноги зарядил по голове и плюхнулся старшему на спину — стало тихо.

Только молодой уже в снегу мычал и возил ногами, да Шмыга отплевывался и сиял.

— Видал, Сень⁈ — Он вскочил, размазывая снег по роже. — Видал, как я его⁈ Он же прет, а я на него!

— Видал, — хмыкнул я. — Клещ ты, а не Шмыга. Спица, живой?

— Живой, — просипел тот из поленницы, стряхивая дрова. — Вот же лось…

— Упырь? — глянул я него.

Долговязый молча покрутил плечом, поморщился и кивнул.

— Тогда усаживайте гостей. Разговаривать будем.

Их усадили рядком, спинами к поленнице. Молодой уже очухался и молчал, сплевывая кровь и держась за челюсть. Старший дышал со свистом и глядел на меня снизу вверх — уже без ласки.

Я подтащил чурбак, сел напротив и поставил трость между колен.

— Ну что, дяденьки. — Я помолчал. — Кости, говорите, переломаете? Аккуратно.

Промолчали.

— Кто такие? — ласково спросил я.

Снова промолчали, старший, кривясь от боли, сплюнул, трогая себя за ногу.

— Да пошел ты, — потирая челюсть, огрызнулся молодой.

— Сивый, — протянул я.

Сивый шагнул и без замаха, ладонью, приложил старшего по уху. Голова мотнулась.

— Я ведь не тороплюсь, — сказал я. — Ночь длинная. Кто такие?

— Отставные мы, — прохрипел наконец старший, было видно, что говорит через боль. — Кексгольмского полка. Демидов я, унтер. Это Санька.

— Уже разговор, — покивал я. — Кто нанял?

Старший помолчал, посчитал что-то про себя и, видно, решил, что своя шкура дороже чужой тайны.

— Через корчмаря вышло. Трактир на Лиговке, Лис зовется. Мы там подхарчиваемся, когда работа есть. Корчмарь и сказал: дело простое, человечка поучить, деньги хорошие. Мы согласились, а он свел.

— С кем свел? — продолжил я.

— А бес его знает, не представлялся. — Демидов сплюнул розовым. — Барин какой-то. В задней комнате сидел. Лицо прятал: воротник поднял, шарфом обмотался, шляпу на нос. И назвался Иван Иванычем.

— Иван Иваныч, — повторил я. — Ну ясно. А из-под шарфа-то что видать было?

— Усы седые. Здоровые такие, врастопырку. — Демидов пошевелил пальцами у лица. — Не молод, но крепкий, косая сажень.

— Сидел как? — уточнил я.

— А вот как аршин проглотил. — Унтер, сам того не заметив, расправил плечи, показывая. — Спина прямая, руки на столе. И говорит не по-нашему.

— По-французски, что ли? — не понял я.

— Не. По-нашему, да не по-нашему. — Демидов поискал слово. — Командует. Не просит, не рядится — приказывает, как на плацу. Может, и из наших, ну, служивых. Задачу поставил: кости переломать, рожу не трогать, до смерти не бить. И чтоб сказать при этом, что велено: мол, знай свое место, тля, и чужого не хватай. Деньги вперед — дал часть, остальное сверточком у корчмаря, ну, у Лиса отсчитаны.