Барин

Я слушал, и меня разбирало, воротник поднял и шарфом обмотался, да еще и Иван Иваныч, — какой-то дешевый фильм про шпионов.

Не выдержал и заржал.

В голос, откинувшись на чурбаке. Парни смотрели на меня как на тронутого. Демидов насупился:

— Чего ржешь-то?

— Да так. — Я утер глаза. — Иван Иваныча вашего вспомнил. Хорош гусь.

«Аристократия, мать ее. Схема-то родная, из девяностых. Солидный человек сам руки не марает — солидный человек едет на другой конец города, в чужой кабак, поднимает воротник и нанимает быков. Все как у людей».

— Сколько плачено? — хмыкнул я.

— Четвертной. — Демидов вздохнул. — И четвертной опосля, как сделаем.

— Богато. — Я поцокал языком. — А малому моему, стало быть, пятерку пожалели. Три дали, два зажали.

— Так то ж наши два рубля были б… — начал молодой и заткнулся, поймав взгляд старшого.

Кот у поленницы хмыкнул.

— Ладно. — Я поднялся с чурбака. — Все с вами ясно, служивые.

— Сеня. — Спица подошел ближе и понизил голос, но так, чтобы те слышали. — Чего с ними делать-то? Может, того?.. И в канал, никто не сыщет.

Двое у поленницы окаменели.

Рябой не сказал ничего. Стоял в стороне, привалившись к штабелю, и смотрел на меня — внимательно, с интересом. Ему было любопытно, что я решу. По его науке вопрос Спицы был законный.

Я покосился на служивых, пусть посидят, подумают о вечном, а сам задумался.

«Кончить — а смысл? Кто нанимал, я уже знаю, тут к бабке не ходи. Расскажут они, что провалились, — что изменится? Да ни хрена. Ну, затихарится полковник на месяц. И то вряд ли — упертый. А сына из корпуса он точно не заберет и из города не съедет. Зато два трупа появится, смысл марать руки? Да и вдруг заметит кто, а там полиция, разбирательство, не та цена».

— Не, — сказал я. — Живите, дяденьки.

Было слышно, как они выдохнули с облегчением, оба сразу.

— Но не задаром. — Я кивнул парням. — Обыскать. Деньги, ножи — все наше. Пальто снять и шапки тоже.

— Побойся бога! — взвился Демидов. — Мороз же!

— А ты бегом, — посоветовал я. — Тут до Лиговки полчаса резвым шагом. Заодно и подумаешь на бегу, как жить дальше. Нельзя быть таким жадным.

Сивый с Упырем работали быстро. Из карманов вытрясли девять рублей с мелочью, два ножа — один простенький, второй серьезный, в ножнах. Пальто стянули, шапки сдернули. Демидов сидел в одном пиджаке и глядел на меня.

— Корчмарю своему передайте, — сказал я, — что работа сделана. Пасли, мол, пасем, а он из приюта не вылазит и один не ходит. Пусть Иван Иваныч ждет. Долго ждет.

Демидов сощурился. До него доходило.

— А не передадим?

— А не передадите — сам передам. — Я наклонился к нему. — Передам на Лиговке, кому надо, что унтер Демидов с напарником взяли у заказчика четвертной, дела не сделали, а после сдали и заказчика, и Лиса первому встречному. За просто так сдали, даже не под ножом. Как думаешь, служивый, сколько ты после этого проживешь при своем ремесле?

Тишина стояла звонкая.

— Понял, — глухо сказал Демидов.

— Вот и славно. — Я выпрямился. — А теперь — бегом марш и в наш околоток больше ни ногой. Увижу — разговор будет короче.

Их подняли пинками и наподдали еще на дорожку. Молодой припустил сразу, старший похромал следом, оскальзываясь и оглядываясь, — в одних пиджаках, простоволосые, по морозу.

Спица глядел им вслед и ржал в голос. Шмыга свистнул по-разбойничьи, в два пальца.

— Тихо, — оборвал я. — Не на ярмарке.

Добычу разложили тут же, на чурбаке, при свете спички.

Девять рублей с мелочью.

— Кисет Старке пойдет, — распорядился я. — Ножи, Упырь, Спица, по руке разберете. Деньги, Кот, дели на всех.

Кот пересчитал, посопел и стал отсчитывать. Делил по-честному, на шестерых, и мою долю отложил первой.

— Держи.

Полтора рубля, отказаться — обидеть.

Я взял и убрал в карман с самым серьезным видом.

— Богатею.

Хохотнули вполголоса.

— Пальто с шапками заберите. — Я кивнул на горку. — Бяшке отдадим, сбудет, деньги в общак.

— Сукно доброе, — оценил Сивый, сворачивая пальто скаткой. — Рубля за четыре уйдет.

Рябой тоже досталось полтора рубля, он привалился к поленнице и грел ладони за пазухой. Я подошел, вынул из своих трешку и протянул.

— Как уговаривались.

— Да будет тебе, Пришлый. — Он покосился на бумажку. — Мне и за так в радость было. Я хоть размялся, а то закис вовсе.

— Уговор есть уговор. Бери.

Рябой хмыкнул, взял и упрятал куда-то в недра тулупа.

— Ну а дальше чего? — Он поскреб шрам. — Опять в курятник? Они там, поди, до сих пор про лук орут. Я, Пришлый, еще одну неделю такой жизни не сдюжу. Удавлюсь на ихней шали.

— Не удавишься. Есть для тебя работа, по тихой.

Он подобрался.

— Говори.

— Ходи по городу и приглядывайся. К барыгам, скупщикам, лавочникам — к тем, кто пожирней. Мне нужны те, у кого рыльце в пуху: кто краденым торгует внаглую, кто людей обманывает не по-божески, сирот обвешивает. Не мелочь — жирные. Присмотрел такого — запомнил: кто, где сидит, чем дышит, кого боится. Записал и больше ничего.

— Это я могу. — Рябой кивнул. — А на что тебе?

— Пока — знать, а там поглядим, — оскалился я.

— Понял. Не дурак. — Он помолчал и глянул исподлобья. — Только это… На Сенной-то мне как? Там барыг — как вшей на нищем, самое место глядеть. А там Доброй.

— На Сенную не суйся вовсе. Апрашка, Невский, Гостиный, Никольский рынок — где хочешь, а Сенную обходи, покуда не скажу.

— А когда скажешь? — поскреб он подбородок.

— Когда до Доброго очередь дойдет, — улыбнулся я.

Рябой поглядел на меня искоса. Хмыкнул.

— И на рожон не лезь, — добавил я. — Привяжется кто — уходи, не отвечай, в драку не лезь.

— Скучно живешь, Пришлый. — Он вздохнул всей тушей. — Ну да ладно. Все веселей курятника.

На том и расстались. Рябой запахнулся и потопал, а мы двинулись в приют.

На чердаке горела лампа.

Яська, конечно, не спал. Сидел на своем матрасе, обняв кирпич, и при виде нас подскочил, как на пружине, а у печки, еще в уличном, грелся Бяшка.

— Ну⁈ — выдохнул Яська. — Ну сто⁈ Поймали⁈

— Тихо ты, оглашенный, — буркнул Кот.

— Я сепотом! — зашипел он тем шепотом, который слышно через две стены. — Ну⁈ Было цего⁈

— Было, — сказал Спица, стаскивая рукавицы, и расплылся в улыбке. — Ох, было, мелкий…

И понеслось.

Спица показывал в лицах: как те двое куражились, как рванули, как молодой смел его в поленницу — «лось, чистый лось, во такие плечи!» — и как его принял Рябой. Удар Рябого он изобразил дважды, со звуком, и лось в его показе делался все здоровее.

— А Шмыга-то, Шмыга! — Спица аж подпрыгнул. — На старшого прыгнул и повис! Тот прет, а этот висит, как клещ на кобеле! Волоком его тащит, а он висит!

— Держал же, — скромно сказал Шмыга от печки.

— А Сеня его тростью — хрясь! — Спица рубанул воздухом. — Поперек ног! Тот и слег!

Яська слушал, разинув рот, и глаза у него горели, как две плошки. Кирпич он тискал так, что побелели пальцы.

— А цего они хотели-то? — выдохнул он.

— Кости мне переломать, — сказал я. — Не вышло. Спи давай.

— Поспис тут с вами…

Бяшка в рассказ не встревал — он слушал вполуха, а глядел на скатку, которую Сивый пристроил у печки. Потом не выдержал, подошел, развернул, помял сукно в пальцах, вывернул полу, глянул подкладку.

— Сукно казенное, ношеное, но крепкое. Подкладка целая. Шапки так себе. За все про все — рублей семь, ежели не торопить. А ежели быстрей, то пять.

— Не торопить. Деньги в общак.

— Сделаем. — Он свернул пальто обратно, ловко, как приказчик.