Барин

И тут в голове само собой мелькнуло — далекое, из другой жизни. Харчевня, где собирались свои и где шашлык был лучше, чем в любом ресторане. Три деревянных кабана над входом, средний облезлый, потому что каждый входящий трепал его по рылу на удачу.

«Ишь ты. Всплыло».

— «Три кабана», — сказал я.

Стало тихо, даже молотки в углу стукнули и замолчали.

— Это как это? — осторожно спросил Митрич.

— А вот так. Коротко — раз. — Я стал загибать пальцы, как он давеча. — Запоминается — два: «У Митрича» в городе десяток, поди, а «Три кабана» — один, и вывеску можно не писать, а рисовать: три кабана, жирные, веселые, один другого глаже. Мужик мимо пройдет — засмеется, а засмеялся — считай, заглянул.

Митрич стоял, шевеля губами. По лицу было видно, как в нем борются «У Дмитрия Митрича» и три жирных кабана.

— А почему три? — спросил он наконец.

— А почему бог троицу любит?

— Хм. — Старик поскреб бороду. — Оно, конечно… кабан — зверь сытный. К еде располагает.

— Восемь букв, — быстро посчитал Грачик, слюнявя карандаш. — Рубль шестьдесят супротив трех с полтиной, и за рисунок мастер возьмет рубль, я спрошу…

— Да погоди ты с копейками своими! — отмахнулся Митрич и еще походил, примеряясь. Посмотрел на стену над входом, будто уже видел там вывеску. — «Три кабана»… А что, звучно. Мясом пахнет.

— Вот и заказывайте, — кивнул я Грачику.

— Меня, между прочим, он дважды на просчете поймал, — сообщил Митрич, тыча пальцем в парнишку не то с обидой, не то с гордостью.

— Так арифметика ж простая, — смутился Грачик.

— Вот и считай, — покивал Митрич.

Сивый тем временем обошел зал по кругу, потрогал печь, заглянул в топку, а перед чугунной плитой на кухне остановился и, я заметил, мелко перекрестился.

— Экая махина, — сказал он с почтением.

Митрич довел меня до дальнего угла, где под лагами темнел лаз, и понизил голос:

— Нишу заложили, как уговаривались. Комар носа не подточит. Сверху ларь с крупой поставим. Таких несколько будет.

— Добро.

Я оглядел зал еще раз и спросил:

— Когда открываться думаешь?

— Дней через десять, коли со столами не подведут. — Митрич покосился на меня. — Ты к открытию будь. Без тебя первый самовар не поставлю, и не проси.

— Буду, — покивал я и с прищуром посмотрел. Митрич тут же поймал мой взгляд.

— Чегось еще, Сень?

— Спирос, — сказал я.

Одно слово, а старика как подменили. Ушла благодушность, и глаза сделались настороженными.

— Та-ак, — протянул он. — И чего Спирос?

— Есть непонятка одна. Разбираюсь.

— Закусились?

— Пока не знаю, потому и разбираюсь, — соврал я.

Митрич пожевал губами

— Я ведь вас сам и свел, — сказал он глухо и вздохнул. — Слышь, Сень. А может, мне сходить? Поговорить? Я бы аккуратно, за чайком…

— Нет, — повертел я головой и серьезно на него глянул.

— Да я ж не в лоб…

— Митрич. — Я посмотрел ему в глаза. — Это наши дела, не лезь в них. У тебя тут трактир, десять дней до открытия и Грачик. Вот и занимайся.

Старик засопел. Ему не понравилось — но он кивнул.

— Одно скажи, — попросил я. — Он про это место знает? Что ты здесь, что дело мое?

— Не должон. — Митрич поскреб бороду. — Я как с баржи съехал да сюда перебрался, с ним не пересекался ни разу. Сам не ходил и его тут не видал. И с дружками старыми языком не трепал — ни про тебя, ни про подвал этот.

— Точно? — покосился я на него.

— Вот те крест. — Он и впрямь перекрестился, широко, всерьез. — Я, Сеня, старый, но не дурной. Про такое не болтают.

— Добро.

— Ну-ну, — проворчал он.

Побродив не много по залу, мы направились на выход.

На улице уже синело. Сивый выбрался следом за мной, оглянулся на подвал и сказал с одобрением:

— Хорошее место выйдет. Теплое.

— Выйдет.

«Три кабана. Надо же, что вспомнилось», — пронеслось в голове.

К приюту мы вернулись в сумерках, когда фонарщик только пошел вдоль улицы со своей лесенкой.

Отворил дежурный — тот же конопатый, что и утром.

— О, Сеня! — Он налег на калитку.

— Балабол. Кот вернулся? — поинтересовался я, хотя понимал, что они вполне могли и через черный ход пробраться.

— Не. — Он шмыгнул носом. — А чего они?

— Ничего.

Во дворе пахло дымом и подгорелой кашей, из окон кухни желто светило, и по двору тянуло теплым. Где-то в глубине дома гудела вечерняя жизнь: малышня топочет, чей-то рев в одну ноту.

«Дома».

Зайдя в приют, я пошел на кухню, а Сивый полез на чердак. Там было жарко и людно. Девчата гремели посудой, отскребая котлы, у дальнего стола двое малых чистили картошку. Даша стояла у плиты.

— Вечера доброго, хозяюшки.

Девчата захихикали. Даша обернулась — и замерла с полотенцем в руках.

— Сеня…

Полыхнула и тут же засуетилась. Метнулась к печи, загремела заслонкой, вытащила чугунок. Через минуту передо мной стояла миска пшенной каши с маслом, хлеб и кружка с чаем. Все это она расставила быстро, ловко и ни разу не подняв глаз.

— Ужинали уже, вот осталось, — сказала она тихо. И, помявшись, спросила: — Рука-то…

— Ничего, порезался, — отмахнулся я.

— Исхудал, — протянула она, а я чуть воздухом не подавился от такого заявления.

Она сказала это совсем тихо, себе под нос, и осталась стоять у стола, задержав ладонь на краю столешницы.

Я поднял глаза от миски.

За полгода в тепле и сытости она вытянулась и округлилась и стояла теперь вот так, близко, теплая и пахнущая хлебом, — и молодое тело среагировало раньше, чем я успел подумать. Кровь толкнулась не туда, уши начали предательски теплеть.

«Твою мать. Опять».

Я медленно выдохнул сквозь зубы.

— Спасибо, Даша. Вкусно.

Она вспыхнула до самых мочек, будто я сказал невесть что, и торопливо отошла к плите. Загремела там чем-то без всякой надобности.

Ложка быстро заходила. Каша была горячая, и по сторонам я не смотрел, дно не проявилось.

Даша возникла рядом снова — забрать посуду. Наклонилась, потянулась за миской и не глядя шепнула:

— Сеня. Ты с Ольгой поговори.

— Что с ней? — покосился я на Дашу.

— Плохо ей. — Она говорила еле слышно, косясь на девчат у котлов. — Себя поедом ест. Ночью в подушку воет, я слышу. Все твердит: «Через меня Вася пропал». На рынок идти не хочет.

— Она-то при чем? — буркнул я, не горя желанием этим заниматься.

— Так и я говорю, а она свое. — Даша помялась, повертела миску в руках и добавила совсем тихо, в самое ухо: — Ей же Вася нравился, Сень. Она никому не говорила, а я вижу.

Сказала — и испугалась. Выпрямилась, прижала миску к груди.

— Ты ей только не говори, что я…

— Не скажу.

Она покивала. Постояла еще секунду, собираясь с духом, и спросила — не в ухо уже, а глядя прямо в глаза:

— Сеня. Ты же его спасешь?

Четвертый человек за день, и у всех один и тот же вопрос и взгляд, будто я всемогущий. Ну и вера у них в меня.

— Спасу, — кивнул я.

Даша выдохнула, просияла и унесла миску так поспешно, будто боялась, что я передумаю.

Святая простота: Сеня сказал — значит, будет.

«Вот на этом и держится репутация. И попробуй теперь не сделай».

Ольгу я встретил в коридоре, увидела меня и остановилась, как вкопанная.

— Здравствуй, Оля.

— Здравствуй… — прошелестела она и вцепилась в платье так, что пальцы побелели.

— Я нынче Васяна видел. Живой он и целый. И тебе просил кой-чего сказать. — Я выдержал паузу. — Ты ни в чем не виновата. Это его слова, не мои.

Ольга смотрела на меня секунды три и, закрыв лицо руками, разревелась — в голос, навзрыд, со всхлипами.