Барин

Глава 5

Глава 5

Глава 5

Он вскинулся и посмотрел, словно не узнавая, а потом лицо у него разом разгладилось.

— Пришлый?.. — прошептал он.

— Я. Садись.

— Пришлый! — Он рванулся вперед, и конопатый у двери шевельнулся. — Ты… да как же… ты ж в Москве!

— Был в Москве, уже вернулся. Сядь, говорю.

Он опустился на табурет, и тот жалобно скрипнул. Глаза у него были мокрые и совершенно счастливые, а потом все это погасло. Плечи опустились, взгляд поехал вниз, к столу, и дальше к рукам.

— Не брал я эти чертовы часы, — глухо выдавил он.

— Знаю, — кивнул я.

— В морду ему сунул. Один раз. — Он поднял на меня глаза. — За шиворот взял и в морду. Карманов его я не касался, Пришлый. На кой они мне…

— Знаю, Вася, — оперся я трость.

— А они пишут… — Он сгорбился и потер большим пальцем костяшки другой руки — они были сбиты.

Молчал он долго, а потом заговорил — тихо, не поднимая головы, будто в стол:

— Прости меня, Пришлый.

— За что?

— Виноват я. Подвел вас. — Голос у него сел. — А я… как всегда, и вам, поди, неприятностей принес, подвел всех и тебя.

— Дурак ты, Вася, — сказал я. — Знатный дурак.

Он вскинул голову.

— Лавка стоит, торгует. Приюту ничего не сделалось. А ты дурак не оттого, что вступился. — Я подался вперед. — А что не утерпел: отвел бы в проулок и объяснил. Тихо. Сколько тебя учи, а ты все по граблям. Может, хоть тут поумнеешь — место для науки самое подходящее.

Васян засопел и опустил глаза.

— А за остальное не переживай, — сказал я. — Вытащу я тебя, ты ж меня знаешь. — И подмигнул ему.

Он поглядел на меня — недоверчиво, исподлобья. Потом вздохнул, глубоко, всей грудью, словно с плеч сняли груз.

— Спасибо, Пришлый, — пробормотал он еле слышно. — За все спасибо и за учебу тоже. Только, видать, не в коня овес…

— Овес в коня. Конь ленится, — хмыкнул я. — Слышал, что за одного битого трех небитых дают, вот и с тобой, видимо, так.

— Может, и так… — Он шмыгнул носом и вдруг спохватился: — А сам-то ты как? Рука чего?

— Держусь. Подрался вот.

— Ты⁈ — Васян аж привстал с табурета. — С кем⁈

— Да так, невежливые люди попались. — Я пожал плечами. — Пришлось объясниться.

Глаза у него загорелись, и через минуту передо мной сидел прежний Васян.

Конопатый у двери издал звук, подозрительно похожий на смешок, и закашлялся в кулак.

— Время, — буркнул он, откашлявшись.

Я поднялся, опираясь на трость.

— Тебя нынче переведут. Камера потише, народ смирный, по бумажным делам. Там полегче будет, и передачу передадут — наши собирали.

Васян сглотнул, челюсть у него дрогнула, он сжал зубы и отвернулся к стене.

Потом встал и вдруг протянул руку — неловко, боком, будто не был уверен, что можно.

Я пожал в ответ, его ладонь была холодная и жесткая.

— Ты это… — хрипло сказал он. — Ольге скажи, что она ни в чем не виновата. Слово в слово так и скажи: «Васян велел передать — ты ни в чем не виновата».

— Слово в слово, — улыбнулся я.

— И что не брал я ничего. Пусть знает! — засопел он.

— Она знает, Вася. Все знают! — серьезно посмотрел я на него, и парень кивнул. Его увели, и дверь лязгнула, шаги прогремели за стеной и стихли.

Я постоял в каморке, глядя на пустую табуретку и коптящую лампу, и похромал на выход.

Сивый ждал у ворот, там же, где я его оставил, — только отошел от стены на середину улицы и стоял, задрав голову.

— Ну, чего он? — спросил Сивый вместо приветствия. — Держится?

— Держится. Двоих приложил в первый день, теперь не трогают.

— Это по-нашему, — с облегчением выдохнул он и тут же снова помрачнел: — А с лица как?

— Битый, но целый. Обрадовался.

Сивый кивнул и опять поглядел вверх — на бурые стены, круглые башни, окошки в решетках, из которых ни одно не светилось.

— Страшно тут, Сеня, — пробасил он тихо. — Вот веришь, я на морозе час простоял, а знобит не с того. Мурашки аж до костей пробирают. У нас в Твери острог был — так, домишко с забором. А это ж… — он поискал слово, — это ж прорва. Она ж людей жрет и не давится.

— Жрет, — согласился я. — Поехали, насмотрелись уже. Цыганка с картами, дорога дальняя. Дорога дальняя, казенный дом меня, парнишечку, по новой ждет, — пропел я.

— И бабы эти с узлами… — Сивый все оглядывался, пока мы шли. — Стоят и молчат. Хоть бы одна заплакала, что ли. Стоят, как в церкви.

— В церкви просят, — сказал я. — И тут просят, выходит.

Сивый подумал над этим, перекрестился на всякий случай.

Я махнул тростью, и к нам тут же направились сани, в которые мы залезли.

— На Апраксин, — велел я ваньке. — К суконной линии.

Полозья заскрипели. Замок уплыл назад и пропал за поворотом, только тогда Сивый перестал оглядываться.

Подъезжая, я указал рукой, где стоит остановиться, и лошаденка замерла возле доходного дома, я расплатился с извозчиком и двинулся вперед.

К Митричу мы спустились по свежесколоченным ступеням, и еще с лестницы я услышал перестук молотков.

В подвале пахло свежей известью, стружкой и печным теплом — уже не стройка, еще не трактир. Полы белели новыми досками во всю длину зала. Поперек темнела дубовая стойка, тяжелая, отскобленная добела. В дальнем углу двое мужиков навешивали дверь на кухню, а из-за выгородки тянуло дымком.

Митрич обнаружился у стойки, в неизменном тулупе поверх рубахи. Увидел нас — и расплылся в улыбке.

— Сеня! Думал, уж нескоро заглянешь. — Он облапил меня, хлопнув по спине, и тут же отстранился, углядев трость. — Эт чего это ты с палочкой, как барин старый?

— Упал, — усмехнулся я.

— Ох, молодежь. — Он покачал головой, но допытываться не стал. Не тот человек. — Ну, проходи, гляди хозяйство.

— Митрич, это Сивый, свой человек, — представил я парня, который крутил головой по сторонам.

— Здорово, Митрич, — прогудел Сивый и потрогал стойку. Погладил ладонью, надавил. Уважительно крякнул.

Из-за стойки вынырнул Грачик — карандаш за ухом, пальцы в чернилах, гроссбух под мышкой.

— Сеня! Приехал уже, — обрадовался он и почесал нос, оставляя там пятно.

— Приехал, Грачик, показывайте, хвастайтесь, — велел я.

Митрич провел рукой вдоль зала, как барин по угодьям.

— Печи сложены обе — тяга добрая, в зал не дымит. Плита чугунная на кухне стоит. Полы — вот они, сам видишь. Самовар, опять же, тульский, ведерный: чай гоняли всей артелью, держит жар, как душа грешника. Столы к четвергу обещаны, скамьи уже возят.

— А недоделки?

— Есть, куда без них. — Он загнул палец. — Кухню вон домучиваем, дверь навешиваем. Ледник во дворе не дорублен. Крыльцо переложить надо, ступень играет — не ровен час гость шею свернет еще до водки. — Второй палец. — Посуду добрать: тарелок взяли, а мисок под щи мало. — Третий. — Ну и люди. Буфетчика я присмотрел, из сидельцев, трезвый и на руку чистый, двадцать рублей просит. Повара смотрю. Половых, опять же, надо.

— И вывеску, — встрял Грачик.

— И вывеску, — вздохнул Митрич так, будто у него заболел зуб.

— Мастер два раза приходил, — наябедничал Грачик. — Мерку снял, задаток просит и спрашивает, чего писать. А мы…

— А мы думаем, — с достоинством перебил Митрич. — Дело-то не пустяковое. Вывеска — она как имя при крещении: один раз дадено, всю жизнь носить.

— Ну и чего надумали? — засмеялся я.

Митрич приосанился.

— «У Дмитрия Митрича».

— Длинно, — тут же сказал Грачик.

— Зато солидно!

— И дорого! — начал спорить Грачик.

Они, видно, катали этот спор третий день, потому что оба выпалили свое, не задумываясь, как «Отче наш».

Я прошелся вдоль стойки, провел рукой по дереву.