Барин

Он произнес это очень ровно и нейтрально.

«И ни слова прямо. Умный ты, дядя».

— Понял вас, — кивнул я. — Благодарю.

— Не за что.

Я поднялся и взял трость.

— Последнее. Адрес его у вас записан?

Егор Игнатьич поглядел на меня, соображая. Потом вздохнул и потянулся к шкафу.

— Записан. Только вы, молодой человек, с ним поаккуратнее.

— И в мыслях не было.

— Оно и хорошо. — Он раскрыл папку и провел пальцем по строке. — Свищев Порфирий Кузьмич, коллежский регистратор. Служит по Казенной палате, в чертежном столе писцом. Проживает в Свечном переулке, дом Гурьева, четвертый этаж во дворе.

Я запомнил.

— Спасибо, Егор Игнатьич.

— Заходите, — усмехнулся он и снова взялся за блюдце.

На улице мело.

Сивый ждал у саней, прижимая узел к боку. Я забрался, стукнул тростью в спину ваньке.

— На Моховую.

Остановившись возле конторы Марка Давидовича, я отпустил Ваньку и повел Сивого в контору, он остался в приемной с узлом. Меня провели сразу.

Стряпчий поднялся навстречу из-за стола, заваленного бумагами.

— Арсений Иванович. — Он оглядел мою руку и трость и не спросил ни слова. — И по какому же делу вы нынче? Решились все-таки артель?

— Про артель я еще в раздумьях, тут иное дело. — И принялся рассказывать.

Он слушал не перебивая, только изредка что-то помечал карандашиком на четвертушке бумаги. Когда я закончил, он снял очки и потер глаза.

— Скверно, — сказал он. — И, простите великодушно, отчего ко мне только теперь?

— Директор не сообразил, а я в отъезде был.

— Понятно.

Марк Давидович надел очки и придвинул к себе четвертушку.

— Разберем по порядку. Первое и самое важное: без часов у вас нет никакого дела. Совсем.

— Поясните? — прищурился я.

— Извольте. — Он взялся за карандаш. — Ваш потерпевший в момент происшествия находился вне службы и в состоянии опьянения. Стало быть, он не есть лицо власти при исполнении, он есть частное лицо. Никакого посягательства на порядок управления тут нет и быть не может. Дальше остается драка в публичном месте, сиречь буйство, и нанесение обиды действием. И то и другое — подсудность мирового судьи. Взыскание рублями либо арест на несколько дней. — Он поднял палец. — А вашему Василию пятнадцать лет, и для несовершеннолетнего от четырнадцати до семнадцати всякое наказание назначается в половинном размере. Считайте сами.

— То есть трое суток, — выдал я.

— В худшем случае, а в лучшем и того нет, потому что имеется встречная вина. Закон прямо говорит: за обиду не подлежит наказанию тот, кому первым нанесли равную или большую. Пьяное приставание к девице при всем народе — это она и есть, первая обида. Мировые судьи такое толкуют широко, а с барышней-свидетельницей и вовсе.

Он отложил карандаш.

— Все это, Арсений Иванович, при одном условии: если из дела уходят часы. Покуда они там, мы в окружном суде по грабежу, и разговаривать не о чем.

— Значит, часы, — сказал я.

Марк Давидович откинулся в кресле.

— И вот тут я вам скажу то, ради чего вы, полагаю, и пришли. Задайте себе вопрос: зачем ему часы?

— Деньги? — предположил я.

— Нет. — Стряпчий покачал головой. — Деньги ваш директор ему предлагал, и он отказался. Стало быть, не деньги.

Он подался вперед.

— Подумайте, что было бы с ним самим, не окажись в деле никаких часов. Дело идет к мировому судье. Заседание гласное, публика в зале, репортеры судебной хроники сидят там сутками, потому что им надо чем-то заполнять полосу. И в протоколе черным по белому: коллежский регистратор такой-то, будучи нетрезв, в публичном месте хватал за руки торговую девицу, за что и был бит.

— И это попадет в газету, а потом и к начальству, — понял я.

— Непременно попадет. — Марк Давидович усмехнулся невесело. — И вот тогда начнется настоящее. По полицейской части ему ничего бы и не было, а по службе он бы вылетел.

— Настолько серьезно? — не поверил я.

— Совершенно серьезно. Дисциплинарная лестница у них длинная, и он пройдет по ней сверху донизу. Замечание и выговор без внесения. Вычет из жалованья. Выговор с внесением в формулярный список — а формуляр, Арсений Иванович, это на всю жизнь, его в гроб с собой кладут. Далее перемещение с должности на низшую. Далее удаление от должности и наконец отрешение с исключением из службы.

Он снял очки.

— Когда вопрос касается чести мундира, там не церемонятся. Пьянство в публичном месте и участие в уличной потасовке из тех вещей, которые ведомства не прощает. Куда он с таким пойдет?

Все разом встало на место.

— То есть, — медленно проговорил я, — покуда ограбленный, он жертва. А как только часы уйдут, он делается пьяным скандалистом, которого мальчишка отделал за девку.

— Именно так. — Марк Давидович кивнул с явным одобрением. — Часы для него не корысть. Часы его защита. Он их выдумал не из жадности, а со страху, и потому от них не откажется ни за какие деньги.

— Интересно выходит, — протянул я.

— Так и быть, подскажу. — Стряпчий снова придвинул четвертушку. — Вот, что вам стоит сделать, и без насилия, я вас умоляю.

— Ну что вы, Марк Давыдович, где я и где насилие, — улыбнулся я.

— Первое. Узнайте доподлинно, каков его доход. Коллежский регистратор четырнадцатого класса в чертежном столе получает гроши, и задайте себе простой вопрос: откуда у такого человека золотые часы с крышкой? Либо их не было никогда, либо они не его, и то и другое нам годится.

— А второе? — поинтересовался я, примерно понимая, что еще можно сделать.

— Второе — сходите к его начальнику по службе. — Марк Давидович поднял ладонь, упреждая. — Не жаловаться, боже упаси. Никаких прошений и никаких обвинений. Прийти, представиться и объяснить, что дело идет к суду, что суд гласный и что в протоколе будет то-то и то-то. Вы не грозите, а предупреждаете почтенного человека о неприятности, которая может коснуться его канцелярии.

— А начальник сам с ним и поговорит, — покивал я собственным мыслям.

— А начальник сам с ним и поговорит, — согласился стряпчий. — И разговор этот будет для вашего Порфирия Кузьмича куда страшнее любой подворотни.

— Третье?

— Третье самое простое и самое трудное. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Найдите часы.

Я усмехнулся.

— А ежели их нет?

— Тогда найдите доказательство, что их нет, — усмехнулся Стряпчий.

Марк Давидович поднялся, давая понять, что закончил.

— И еще одно, Арсений Иванович, уже не по делу. Прошение прокурору о неправильной квалификации я подготовлю и подам. Толку от него будет мало, ход у бумаг медленный, но она ляжет в дело, и следователь, когда до него доберется, увидит, что мальчик не брошенный.

— Готовьте, — кивнул я и, достав из кармана, положил на стол стряпчего четвертную. Спасибо за совет, Марк Давидович. — И, кивнув ему, покинул кабинет.

Забрав Сивого, вышли на улицу, я завертел головой, заприметив лавку, сразу двинулся к ней и набрал там всего понемногу: четвертку чаю, полфунта табаку, два калача, круг колбасы, кулек леденцов. Подумал и добавил сала — сало в таких местах ценнее денег.

Приказчик заворачивал, поглядывая на мою руку.

— Кому это вы, барин? Никак больному?

— Вроде того, — покивал я.

Сивый сложил покупки поверх узла, перехватил бечеву заново и затянул потуже.

— Тяжело?

— Дык не сундук, — прогудел он и вдруг спросил: — Сеня. А передадут ли?

— Часть передадут, — сказал я. — Остальное разойдется. Так везде.

Сивый насупился и прижал узел крепче.

Поймав Ваньку, мы поехали в Литовский замок, он находился на левом берегу Мойки при впадении в нее Крюкова канала, на Тюремном переулке.