Барин

Литовский замок вырос впереди мрачной желтой громадой с круглыми башнями по углам. Окна маленькие, забранные решетками и почти все темные. Вдоль стены тянулась цепочка людей.

Очередь стояла с узлами, корзинами, горшками, обмотанная платками, и молчала. Только впереди какая-то баба тихо, монотонно причитала, не обращаясь ни к кому.

Мы пристроились в хвост. Стояли долго. Нога у меня к концу совсем задеревенела, и я переминался, перенося вес на трость, на нас косились, но я просто держал морду кирпичом.

«Вот тебе и все правосудие. Сорок баб с узелками у стены».

Наконец подошла и наша очередь, я разглядывал приемную сквозь распахнутую дверь.

За конторкой сидел надзиратель — немолодой, сутулый, с седыми бакенбардами и медалью на застиранном мундире. Отставной нижний чин, из тех, кому за двадцать пять лет службы дали место потише. Он принимал узлы, развязывал, ворошил рукой, что-то откладывал в сторону и записывал в разграфленную книгу.

Из четырех передач, что прошли при мне, три он ополовинил.

Делал он это не таясь и без всякого выражения на лице, как исполняют привычную работу.

— Кому? — не поднимая головы, спросил надзиратель.

— Василий. Пятнадцати лет, поступил третьего дня.

Он полистал книгу, нашел, повел пальцем.

— Есть такой. Развязывай.

Сивый положил узел на конторку и распустил бечеву.

Надзиратель запустил руку внутрь. Пощупал вещи, взял калач и понюхал.

Я положил на конторку рубль, и его рука замерла.

— Это к чему? — покосился он на меня.

— К тому, чтоб дошло, — сказал я тихо. — Все.

Надзиратель посмотрел на рубль. Потом поднял голову и посмотрел на меня — первый раз за весь разговор.

Глаза у него были тусклые и очень усталые.

— Дойдет, — сказал он и накрыл рубль ладонью.

Калач вернулся в узел.

Он сам перевязал бечеву, аккуратно, крепким узлом, и придвинул к себе.

— Погодите, — сказал я. — Еще вопрос.

— Ну?

Я положил второй рубль.

— С кем мне поговорить, чтоб его в камеру потише и потеплее перевели?

Надзиратель накрыл и второй, потом медленно, чтоб я успел разглядеть, повел глазами вбок — на дверь в глубине приемной.

— Камеры не мое дело, — произнес он ровно, глядя в книгу. — Камеры — старшего надзирателя по второму корпусу. Иван Спиридоныч, он тут до восьми.

— Благодарствую, — кивнул я.

— Ступай прямо и налево, — так же ровно сказал он. — И это… барин. Ты ему рубля не суй. Обидится.

Я двинулся по указанному направлению, а сивый следом за мной.

Иван Спиридоныч оказался полной противоположностью тому, кто сидел на приеме.

Сухой, прямой, лет пятидесяти, с коротко стриженной седой головой и белым шрамом через бровь. Мундир на нем сидел как влитой, пуговицы горели. Он стоял у зарешеченного окна, что-то отмечал в постовой ведомости и, когда я вошел, повернулся не сразу — сперва дописал строку.

— Слушаю, — приподнял он бровь, оглядывая меня.

— Арсений Тропарев, — сказал я. — Воспитанник тайной советницы Адельсон. У вас третий день сидит мальчик из приюта, Василий пятнадцати лет, рыжий.

Он кивнул, глядя на меня и не мигая, и лицо у него было такое, будто он уже все понял и просто ждет, когда я перейду к делу.

— Чего надо-то?

— Двух вещей. Первая: перевести его в камеру потише и потеплее.

— А вторая? — улыбнулся он одними уголками губ.

— Об этом после первой, — сказал я.

Иван Спиридоныч отложил ведомость.

— Он у меня в шестнадцатой, — произнес он, и я понял, что номер он помнит без всякой бумаги. — Двадцать два человека. Из них четверо ждут суда за разбой, один за смертоубийство. Прочие мелочь.

— И как он там? — поинтересовался я.

— Как все. — Старший надзиратель пожал плечами. — Первые сутки его пробовали. Он двоих приложил, ему втроем ответили, а после и отстали.

Я выдохнул.

«Ну хоть так. Кулаки-то у него пудовые».

— Мальчишка крепкий, — добавил Иван Спиридоныч, и в голосе у него что-то дрогнуло. — Только это ненадолго. Крепость там сходит недели за три.

— Оттого и прошу, — переступил я с ноги на ногу.

— В восьмую могу, — сказал он, помолчав. — Там девять человек, и все по бумагам: подлог, растрата, один вексельный. Народ смирный, мордобоя не будет.

— Сколько? — спросил я в лоб.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ты, я гляжу, прямой, — буркнул он сам себе.

— Я не хочу отнимать у вас время, Иван Спиридоныч, и торговаться не стану, скажите цену — заплачу.

— Десять рублей, — сказал он ровно. — И не мне, у меня надзиратели по восемнадцать в месяц получают, а сидят по двенадцать часов. Разве на это проживешь?

Я положил червонец на подоконник.

Он не притронулся.

— Переведу нынче же к ночи и приказ дам, чтоб не трогали. — Он снова взялся за ведомость. — Что еще?

— Вторая просьба труднее, — задумчиво протянул я.

— Я слушаю, — заинтересованно покосился он на меня.

— Мне надо его увидеть, — сказал я твердо и посмотрел прямо в глаза.

Иван Спиридоныч поднял голову.

— Свидания по разрешению судебного следователя, — сказал он. — Письменному.

— Знаю. Директор наш к нему ходил. Следователь дела в глаза не видел и когда увидит — неизвестно. Может, через месяц.

— Так и есть, — пожал он плечами безучастно.

— Иван Спиридоныч. — Я подошел на шаг ближе. — Я не прошу его выпустить. Не прошу возможности с ним поговорить наедине и ничего передавать тайно. Ставьте своего человека при дверях, пусть слушает каждое слово. Мне нужно четверть часа и чтоб он увидел, что о нем помнят. Он там один, ему пятнадцать, и он думает, что его бросили.

Старший надзиратель молчал долго, а потом отложил ведомость, подошел к двери и выглянул в коридор — влево, вправо, и прикрыл.

— Смотритель нынче в градоначальстве, — сказал он, не оборачиваясь. — Будет к семи.

Я ждал.

— Каморка при конторе. Четверть часа, и ни минутой больше. Мой человек стоит в дверях и не выходит. — Он повернулся. — И вот еще что, ежели кто спросит — ты его брат. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Двадцать рублей, — сказал Иван Спиридоныч. — Это уже мне. Я за это местом рискую, и не говори, что дорого.

— Не скажу, — выдохнул я и отсчитал двадцатку. Он взял, сложил вдвое и убрал в карман мундира — не глядя и не пересчитывая.

— Жди. Позовут.

Ждали еще с полчаса.

— Иван, — сказал я. — Ты со мной не пойдешь.

Он со вздохом кивнул.

— Сеня, ты ему скажи, что мы тут, чтоб он знал, что вся стая тут.

— Скажу, — улыбнулся я, а там и меня позвали.

Надзиратель — молодой, конопатый, с ключами на поясе — провел меня узким коридором, где стены были выкрашены на два аршина зеленой краской, а выше побелены, и побелка сыпалась.

Пахло так, что я на секунду сбился с шага.

А поверх всего еще тот особенный, ни с чем не сравнимый запах, который стоит везде, где много людей живут взаперти и мыться им негде.

«Знакомо. Господи, до чего знакомо».

Я это уже нюхал. В другой жизни, в другом веке, в другой стране — и запах был точно такой же.

Каморка при конторе оказалась глухой комнатой в два шага шириной. Стол, две табуретки, лампа под жестяным колпаком коптила и потрескивала. Окна не было.

— Сюда садись, — сказал конопатый и встал у двери, сложив руки.

Я сел и вытянул ногу, за стеной прогремели шаги. Лязгнуло, и дверь отворилась, ввели Васяна.

Стоял он, ссутулившись, руки держал перед собой, ладонями внутрь, будто прятал, и головы не поднял.

Он так постоял, глядя в пол, а потом медленно, будто с усилием, поглядел и, увидев меня…

Дернулся.

Я усмехнулся как ни в чем не бывало.