Барин

Глава 4

Глава 4

Глава 4

— Ну, ежели надо, — протянул не очень довольно Сивый, было видно, что желания посетить околоток у него нет.

На что я усмехнулся, направился к своей постели и откинул матрас. Все оказалось на своих местах, и это было чертовски приятно. Вытащил кобуру, она немного потемнела и стала мягкой. Следом достал револьвер. «Смит-Вессон» лег в ладонь привычно, будто и не расставались. Я крутнул барабан — щелк-щелк-щелк — и проверил каморы.

«Здорово, железяка. Соскучился я по тебе».

Скинул пальто и начал натягивать кобуру, ремни через плечо, а следом и пряжки. Рукоять под левую руку, чуть вперед. Пальто сверху, застегнуться, пройтись до трубы и обратно.

Не выпирает.

Сивый сидел на своем ящике у трубы и ждал, глядя, как я одеваюсь.

— Собери Васяну теплого. Штаны исподние, кофту там какую и одеяло возьми любое, хоть с моей койки.

— А чего, нас пустят? — удивился он.

— Ну, передать-то попробуем, за спрос денег не берут. — И Васян, кивнув, начал собираться обстоятельно. Нашел среди вещей кофту и примерил по габаритам, а там и штаны с одеялом отыскал и завернул все в одеяло, сделав скатку и найдя веревку, все перевязал и взвесил на руке.

— Готово, — довольно протянул.

— Отлично, вот и понесешь, — кивнул я.

— Вестимо, — он, прижав узел к боку, пошел к лестнице первым и всю дорогу вниз перекладывал его с руки на руку, будто примеривался, как удобнее.

А там и во двор, Ипатьич там обметал дорожки, лишь хмыкнул, но калитку за нами закрыл.

И мы вышли на улицу, Ванька подвернулся сразу, третий от угла.

— На Апраксин, — велел я. — К околотку.

Когда я садился в сани, заметил наблюдателя, смотрел он не прямо, а чуть в сторону, руки в брюки.

Сани тронулись, и я устроил ногу поудобнее, а он двинулся следом, все ускоряя шаг, толку, правда, пеший конного не догонит.

Околоток на Апрашке оказался приземистым желтым строением с облупившимися колоннами по фасаду. У крыльца топтался городовой, отдуваясь в рукавицы.

Я вылез, оперся на трость и оглядел улицу.

— Узел оставь на санях, — сказал я Сивому. — И ваньку держи, я его на весь день беру. — И шагнул вперед. Городовой лишь покосился, но ничего не сказал.

Зайдя внутрь, я вздохнул запах казенщины. За барьером скрипел пером письмоводитель, вдоль стены на лавке сидели трое: баба с подбитым глазом, испуганный мещанин и мужик, который спал сидя.

Я подошел к барьеру.

— Доброго здоровья. Мне бы к господину околоточному надзирателю, что за Апраксиным двором блюдет.

Письмоводитель поднял голову, оглядел мое пальто, трость и перевязанную руку, а потом оглядел Сивого.

— По какому делу?

— По частному. Скажите — воспитанник тайной советницы Адельсон.

Перо остановилось.

— Обождите. — И, поднявшись, он направился в глубь здания.

Ждали недолго, а после разрешили пройти и указали дорогу.

Кабинет у околоточного был тесный, натопленный до одури и весь заставленный: шкаф с бумагами, лавка, стол, а на нем пузатый самовар, начищенный до блеска.

Сам околоточный сидел за столом и тянул чай из блюдца. Тучный, багровый лицом, с пышными усами, которые он после каждого глотка обтирал. При виде меня усы раздвинулись в радушную улыбку.

— Прошу, прошу. Присаживайтесь, молодой человек. Чаю?

— Благодарствую, не откажусь.

Это его слегка удивило. Видимо, обычно отказывались.

Он сам налил мне стакан, придвинул блюдце с колотым сахаром и снова уселся, сложив руки на животе.

— Ну-с. Чем обязан?

— Прошу простить за беспокойство…. — Я поставил трость к стене, сел и покосился на него.

— Егор Игнатьич, — тут же представился он.

— Отниму у вас четверть часа, не более. Меня зовут Арсений Тропарев, я воспитанник Анны Францевны Адельсон. Ею мне поручено приглядывать за приютом князя Шаховского от ее имени. Дело, как вы понимаете, о нашем Василии.

Улыбка у околоточного начала сползать.

— А-а… знаю этот приют. Директор ваш тут был, дважды. Человек почтенный, а только я ему уже все объяснил и вам объясню то же самое, — протянул он недовольно.

— Я не спорить пришел, — сказал я спокойно. — Я пришел разобраться.

— А что тут разбирать? — хмыкнул он.

— Вот это я и хочу понять. Егор Игнатьич, я скажу как есть, а вы уж рассудите. Анна Францевна об этом деле пока не знает.

Он поднял бровь.

— Как так?

— А так. Директор молчит третьи сутки, я велел молчать дальше. — Она женщина немолодая и сердцем нездорова, а тут воспитанник ее приюта под уголовной статьей. Пока я надеюсь дело утрясти тихо.

— А ежели не утрясете? — покосился он на меня, опуская блюдце.

— А ежели не утрясу, придется сказать, — тяжко вздохнул и замолчал на пару секунд. — И вот тогда, Егор Игнатьич, будет шумно. Вы ее не знаете, а я знаю. К ней осенью генерал Зарубин приходил приют опечатывать при полном параде и комиссии. Ушел ни с чем, а после сам просил, чтоб про это не поминали. И это генерал жандармерии, хоть и отставке. О том потом почти все газеты писали, даже в «Гражданине».

Околоточный нахмурился.

— Мне этот шум не нужен, — продолжал я тем же ровным голосом. — Приюту тоже. И вам, полагаю, тоже ни к чему.

Тишина в кабинете стояла секунды три. Только самовар посапывал, а потом Егор Игнатьич вдруг крякнул и махнул рукой.

— Да господь с вами, молодой человек. Чего вы меня пугаете-то? — Он снова взялся за блюдце и заулыбался. — У меня этого дела давно нет. Дознание я кончил, бумаги отписал, все ушло к судебному следователю окружного суда. Мне теперь ни жарко ни холодно.

«Вот оно что. Стало быть, и защищать ему нечего».

— Тем лучше, — кивнул я. — Тогда просто расскажите, как оно было.

И он рассказал: охотно, обстоятельно, с подробностями, поминутно отхлебывая из блюдца. Про то, как набежали на крик. Про то, что народу собралось человек сорок и все орали разное. Про то, что парня скрутили сразу, а второй сам полез и его прихватили заодно. Про бумагу написанную.

Все сходилось. Слово в слово, как говорили директор и Сивый.

— Егор Игнатьич, — сказал я, когда он выдохся. — Дозвольте совета спросить. Вы человек опытный, давно тут всякое эдакое подмечаете, а я мальчишка и в этих делах не разумею.

— Отчего ж не ответить, — благодушно отозвался он.

Я достал из кармана трешницу и положил на угол стола.

— За совет, — выдал я. — Ничего вам странным в этом деле не показалось?

Околоточный посмотрел на бумажку, а потом на меня. Взял и убрал куда-то под стол, не глядя, почесал щеку.

— Показалось, — сказал он.

Я подобрался.

— Часики-то он заявил золотые, — задумчиво произнес Егор Игнатьич. — Золотые, с крышкой. А сам, значит, при вицмундире выношенном, пальто на локтях светится, сапоги просят каши. Я, знаете, на Апрашке тридцать лет, по одежке человека читаю не хуже, чем вы по букварю.

— И что?

— А то, что таких часов он с роду не носил. — Околоточный пожал плечами. — Ну да мало ли. Может, покойного батюшки. Может, выиграл. Мне-то что.

— А описание он давал? — тут же спросил я.

— Давал, — степенно кивнул он.

— Подробное?

Егор Игнатьич хмыкнул и снова отхлебнул.

— Вот тут, молодой человек, вы в точку. Путался он. Сперва сказал — крышка глухая. Через минуту — будто камушек на крышке. Цепочка сперва серебряная вышла, а как записывать стали, так уже золотая. Я его два раза переспросил, а он на меня посмотрел этак… — Околоточный поискал слово. — Обиженно. Будто я его в чем уличаю.

— И вы записали?

— А как не записать? Он потерпевший, я не следователь, мое дело записать с его слов. — Он развел руками. — Может, у человека от волнения память отшибло. Оно бывает, знаете, редко, но бывает.