Игрок

Глава 19

Глава 19

Глава 19

Дверь поддалась, и тут же дохнуло смрадом, прелым тряпьем, плесенью и еще хрен разберешь чем.

Керосинка на прилавке коптила, а вокруг стояли те же горы: армяки на веревках, сапоги пирамидой у стены, детский башмачок без пары. Ничего не поменялось с прошлого моего посещения этого бутика!

Старик сидел и кутался в облезлый салоп, спицы ходили в руках сами по себе.

Он поднял голову и прошелся взглядом по мятому платью и разбитой скуле.

Спицы не остановились.

— Опять ты, — проскрипел дед.

— Одеться надо, — сказал я. — Как тогда.

— Хм.

Он отложил вязанье, поднялся проворно и пошел вдоль веревок с тряпьем.

— Армяк? — проскрипел он.

— Давай.

Старик тут же бросил на прилавок драную овчину с черными подпалинами, рукав которой держался на честном слове.

— Шапка?

— Давай.

— Порты?

— Тоже. И обувку давай. Драную.

Дед замер. Здоровый глаз прищурился.

— Дык у тебя ж свои добрые.

— Ага, добрые, — скривился я.

Дед хмыкнул и полез в кучу.

Вытащил такое, что я едва не поморщился: две разные обувки, каблуки стоптаны в скос, подошвы на бечевке, из левой торчала солома.

— Годится, — со вздохом произнес я.

«И вот снова заморыш», — пронеслась мысль.

Я разулся, натянул опорки, а свои сапоги поставил на прилавок. Рядом бросил сюртук, воротничок, жилет, аккуратно убрал револьвер за пояс, а деньги под прищуром старьевщика переложил в единственный целый карман. Рядом опустил мешок с серебром.

— Вещи полежат у тебя до вечера, а может, до утра.

Старик посмотрел на сапоги. Потом на меня.

— А ежели не вернешься?

— Тогда все твое.

— Хм. — Он пожевал губами. — А ежели вернешься, а их нету?

Вот же старый черт.

Я положил на прилавок трешницу. Придавил пальцем.

— Тогда я расстроюсь!

Мы посмотрели друг на друга через прилавок, а потом он оскалился и взял трешницу.

— Полежат. — И тут же небрежно сгреб мои вещи под прилавок.

Я пошарил взглядом по полкам, где громоздилась всякая дрянь: щербатые чашки, гребни, ржавые ножницы, дверные ручки. И заметил осколок зеркала с ладонь размером.

Взял, повертел. Мутновато, но видно.

— Это тоже беру.

Дед скосил глаз.

— Зеркало?

— Зеркало.

— На кой оборванцу зеркало? Глядеть в него будешь на красоту свою? Был барчуком, стал нищим. — И захохотал над собственной шуткой. — Кому расскажешь, не поверят.

— Вот и не трепли почем зря, еще бечевку давай. Аршина три.

Спустя минуту он протянул мне требуемое, я расплатился. А потом положил сверху еще. Красненькую.

Дед на нее уставился.

— Это за что?

— За разговор. Поговорить хочу, батя.

Он не притронулся. Смотрел то на бумажку, то на меня.

— О чем?

— О человеке. Хват. Слыхал про такого?

Керосинка потрескивала, а где-то в углу пискнуло и заскреблось. Старик медленно накрыл красненькую ладонью и потянул к себе.

— Слыхал. Кто ж о нем не слыхал.

Сел обратно. Взялся за спицы и заговорил — буднично, будто про погоду.

— Артель под ним. Человек двадцать, а то и поболе. Дела делают всякие — где кого подкараулят, где лавку обнесут. Мужики бедовые, каторжные почти все.

— Дальше.

— А что дальше? — Дед пожал плечами. — Дело сделал — гуляет, как в последний раз.

— Часто?

— Всякий раз. — Спицы щелкали. — Как фарт словил, так и запил. Ден на пять, покуда деньги не спустит. Не могет иначе, натура такая. У них там завсегда: сперва делят, потом пьют, потом бьют друг дружку по пьяни, а после опять пьют. И за водкой в «Каторгу» бегают — только пятки сверкают.

— Гуляют там же, поди?

— Тю-ю. — Дед опустил спицы и глянул на меня, как на убогого. — Ты че, паря. У Ярошенки?

— Ну.

— Дык не в самом кабаке, а в доме там ночлежка. Домина в три этажа, народу — что вшей в шубе, в каждой каморке по десятку душ вповалку.

Он мотнул головой вбок.

— «Каторга» — она под ночлежкой сидит, в подвале. Кабак и кабак. А сами-то они за углом. Ерохинский дом. Пустой стоит.

«Ах ты ж».

Плюгавый так и сказал: «В Свином переулке трактир „Каторга“». Ориентир дал по кабаку — его всякая собака знает, а дом поди объясни.

А я услышал «за „Каторгой“» и решил, что они над кабаком и сидят. Само сложилось, гладко.

— Расскажи про дом.

Дед хмыкнул.

— А чего рассказывать. Развалюха. Ерохин помер, наследникам такое счастье и даром не нужно, вот и стоит пустой да гниет.

— Ход какой?

— Парадная одна. Со двора хода нету, там глухо.

— Чердак?

— А че чердак. — Он пожал плечами. — Заколочен, поди, кому он нужен.

Дом с одним входом — это дом с одним выходом. Мне это не понравилось.

— Заколочено там все, что ли?

— Заколочено. — Дед скривил рот. — Токмо кому те доски указ. Ночлежники повадились лазить — которые пятака на койку не наскребли. Костерок разведут прямо посередь комнаты, тем и греются. Много так поперемерзло, кстати. А после Хват туда въехал, и все не ходют теперича.

Уже кое-что, уже не вслепую.

— Батя. Еще одно.

И положил на прилавок пятерку.

Старик взял ее уже без удивления.

— Ну?

— Совет дай.

Он поднял голову. Здоровый глаз уставился на меня в упор — и в первый раз за все время в нем что-то мелькнуло. Не сочувствие, а любопытство.

— Совет, — повторил дед. Пожевал губами. — Совет, стало быть.

Помолчал.

— У меня своих шестеро было, — сказал он вдруг. — Живых-то, поди, двое али трое. Не считал давно. — Он снова взялся за спицы. — И ни одному я советов не давал. Не спрашивали!

— А я спрашиваю, — глянул я на него серьезно.

— А ты спрашиваешь. — Он щелкнул петлей. — Ну, слухай. Совет мой такой: не ходи.

Я молчал.

— Не ходи туда. Ни к Хвату, ни в «Каторгу», никуда. Бери свои сапоги, обувайся и ступай откуда пришел. У тебя вон и платье чистое, и деньги водятся.

— А ежели надо?

— Тогда сожрут. — Дед пожал плечами. — Сожрут и косточек не выплюнут. Ты для них кто? Их двадцать, а ты один, и рожа у тебя битая. — Протянул он довольно. — Кто ж тебя так уделал-то?

— Не твое дело.

— Верно. Не мое.

Спицы щелкали. Я молчал, и он это молчание отлично понял.

Дед вздохнул. Отложил вязанье. Оглядел меня целиком — с драного армяка до опорок, из которых торчала солома.

— Не послушаешь ведь, — сказал он с ленивой тоской. — Вижу, отчаянный. Такие или вверх, или сразу в могилку. В могилку чаще!

— Не послушаю, — усмехнулся я.

— Ну и ступай. — Он махнул рукой. — Только это… — Дед поднял корявый палец. — В «Каторге», ежели сядешь, слухай сюда.

— Слушаю.

— Бери яйца. Печеные, в золе, в скорлупе. И водку — токмо запечатанную. И чтоб при тебе печать ломали, понял? При тебе.

— А чего так?

— А того. — Он оскалил беззубый рот. — Посуду там сроду не мыли. Ни разу за все годы. Хлебнешь из ихнего стакана — и через неделю тиф али похуже чего. Ты думаешь, там только от ножа мрут? От ножа реже.

— Понял.

— То-то. — Он снова взялся за спицы. — А вообще есть и поприличней заведения. «Пересыльный» вон. Али «Сибирь».

Я усмехнулся.

— Спасибо, батя.

Поправил шапку, сунул поглубже за пазуху осколок. Провел ладонью по подоконнику — палец стал черным — и втер эту дрянь в лицо, в шею, в руки и в армяк.

Пошел к двери, и тут старик за спиной захихикал. Я обернулся, он сидел, скрючившись над вязаньем, и трясся от смеха.

— Ты чего?

— Да так. — Он утер слезящийся глаз. — Шестеро, говорю, было. А седьмой-то — вон он. Нежданный.

И засмеялся пуще, показывая голые десны.