Игрок

Я слушал, и в груди холодело.

«Ты, Спирос, ты! Слить решил».

Но виду я не подал. Довернул вилку самую малость.

— Кто Хват-то? Где искать?

— А-а! — дернулся он. — Скажу, скажу! Артель ихняя… с Хитровки. Главный — Хват Пантелей, его все знают. В Свином переулке прям над трактиром Каторка. Туда и понесут, туда! Это его люди, Хвата! Христом-богом, все как есть!

Хват. Свиной переулок. Хитровка.

— Вот и славно, — сказал я и выдернул вилку из его ладони. Плюгавый взвыл, прижал руку к груди, скорчился.

Я обошел прилавок, он вжался, заскулил.

Убить? Мысль встала холодная, деловая. Живого оставлю — очухается, весть подаст, упредит. Мертвый — промолчит.

Рука сама полезла в карман за «Бульдогом». Но…

Не он меня резать собирался и не он тех двоих направил.

«Спас, паскуда. Против воли, а спас. Долги надо платить. Даже такие».

— Живи, — процедил я. — Свезло тебе. Дважды нынче свезло.

Я огляделся и схватил ближайшую тряпицу — перетянул ему руку, чтоб не хлестало. А после его же ремнем скрутил ему руки, примотал к ножке прилавка. Кляп соорудил из его же ветоши. Помычит, повозится — к вечеру выпутается. Или околоточный найдет. Мне бы форы час-другой.

Потом обшарил лавку. Выгреб деньги, все. Серебришко прихватил, что поценнее, и в карман.

— Это в счет долга, — бросил я скорчившемуся скупщику. — За науку, в расчете теперь.

Он мычал в кляп, тряс головой, глазами лупал.

Я вышел и дверь притворил. Табличку «Заперто» на гвоздик повесил.

Мороз ударил в лицо, отрезвил. Улица все так же жила своей жизнью — извозчик прокатил, баба с корзиной прошла, где-то залаяла собака.

Остановившись, я задумался, а что делать-то? И выходило, что адресов было восемь, они точно не знали, куда я приду, а значит, на каждый послали людей. Мда уж, большая банда, не маленькая. Пока эти вернутся, пока за остальными пошлют, у меня есть время. И их там, поди, немного на квартире, человек пять, а может, и того меньше. Есть шансы вернуть свое. Небольшие и рискованные, но есть, да и задолжали они мне теперь.

На углу свистнул ваньку — первого попавшегося, ободранного, на клячонке.

— На Хитровку. Гони.

Ванька обернулся, крякнул.

— На Хитровку? Барин, а надо ли? Место лихое…

— Гони, сказал.

Поехали.

Клячонка потрусила, разбрызгивая копытами бурый снег. Ванька, ссутулившись, помахивал кнутом, что-то бубнил под нос — не то песню, не то жалобу на мороз. Я его не слушал. Сидел, глядел в облезлую спину извозчика, а перед глазами прокручивалось все — с самого начала, по порядку.

Разложим, Сеня. Разложим все по полкам, как есть.

Первое. Я дурак. Старый, битый — а купился, как желторотый пацан. Восемь адресов дал Спирос — и я попер по ним гоголем.

Второе. Чутье, оно ведь звенело, а я его придушил. Своей же рукой. Понадеялся на авось. Жадность сгубила, она самая и моя дурь.

И третье, сам Спирос.

Вот тут я задержался. Покатал в голове, примерил так и эдак — сходилось.

Две вести слал грек. Сперва — «примите гостя, обласкайте, ценник честный, как своему». А после «придержите, дайте знать Хвату».

За что? А ясно за что. За полицию. Я ж ему на хвост сыск навел. Он им отказал, а потом задумался… А надо ли ему это, или посчитал, что можно и денег с меня снять, и шкуру, причем чужими руками, и спать спокойно. Наводку-то на меня, поди, не бесплатно дал.

Расчетливо. Ничего личного.

«Ну, погоди, Спирос, доберусь до Питера — свидимся».

Клячонка вильнула, объезжая застрявшую подводу. Впереди, за крышами, зачернела знакомая уже пасть — Хитровка. Дым, копоть, кривые проулки, серые тени.

Сани встали.

— Все, барин. Дальше не поеду. — Ванька мотнул башкой на устье переулка, что чернело впереди трущобной пастью. — Вон она, Хитровка. Туда — сам. А я тут не ездок.

Я расплатился, слез. Ванька живо развернул клячу и укатил — только его и видели.

Оглядевшись, я усмехнулся криво. То самое место. Все то же. Вон в той подворотне я Мирона повстречал, гниду, там подальше харчевня, где кипяток по копейке, а вон там лабаз старьевщика.

Где-то заходилась пьяная брань, где-то плакал ребенок, тонко, безнадежно. Тени жались по стенам, зыркали на меня.

Значит, снова, как тогда, я усмехнулся.