Игрок

Он бежал. Не приехал — бежал. Интересно, долги? Дуэль? Женщина? Политика?

Что-то он там натворил, мсье Дюбуа. Или что-то натворили с ним.

«Не сейчас, потом».

— Не касается так не касается, — сказал ровно. — Не мое дело!

Дюбуа моргнул явно, не ожидая от меня. Помолчал и разжал пальцы на бокале.

— Не надо было, — согласился он. И, помедлив: — Merci.

Ели молча. Потом француз оттаял, и я перешел к делу.

— Завтра поедем к матушке на могилу.

— Разумеется. — Дюбуа отставил тарелку. — Мадам Адельсон настаивала. Панихида, крест. Я поеду с вами. Как далеко?

— Не знаю, выясню. Спрошу внизу, наймем извозчика — доберемся.

И вот тут француз, уже отошедший, уже сытый и добрый, вдруг поднял бровь. И в глазах у него мелькнула ехидца.

— Не знаете? — протянул он с деланым удивлением. — Вы не знаете, как проехать к могиле собственной матери?

Он подался вперед, наслаждаясь.

— Позвольте, мсье. Сын не знает дороги к матушке? Это, простите, странно. Даже… подозрительно.

«Вот сволочь. Отыгрался».

Я положил вилку, аккуратно, на край тарелки.

Поднял на него глаза.

— Мне было четыре, — сказал я тихо. — Когда матушка померла.

Дюбуа осекся.

— Четыре года, мсье. Я отцу до пояса не доставал. — Я говорил ровно, глядя ему прямо в лицо. — Помню, как меня подняли, чтоб я через край гроба заглянул. Помню могилу. Помню, как его за руку держал и его слова! А дороги — не помню.

Француз медленно опустил глаза.

— А после отец сгинул уже в Петербурге, — добавил я. — И приют, а там совсем другое показывали!

Дюбуа замер, и лицо его сделалось виноватым.

— Простите, — глухо сказал он. — Это было… скверно с моей стороны.

— Ничего.

Наверх поднимались молча.

В номере Дюбуа сразу пошел к креслу — грузно, устало. Я постоял у окна.

Потянулся, зевнул — картинно, широко.

— Душно тут, — сказал я. — Голова тяжелая. Прокачусь по городу, погляжу.

Дюбуа вскинулся.

— Один? В чужом городе? — Он начал подниматься. — Нет уж. Я с вами.

— Мсье Дюбуа. — Я обернулся. — Не надо.

— Мадам Адельсон велела мне…

— Мадам Адельсон велела вам учить меня французскому и следить, чтоб я не опозорился в свете. — Я говорил спокойно. — Я не опозорюсь. Проедусь по улице, погляжу на дома и вернусь.

— Но…

— Мсье. — Я подошел ближе, и голос у меня стал тише. — Завтра я поеду к матери на могилу. Первый раз за столько лет. Мне надо… — Я запнулся, отвел глаза. — Мне подумать надо. Одному.

Дюбуа замер, ему сделалось неловко и стыдно за давешнюю ехидцу.

Он опустился обратно в кресло.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Конечно. Езжайте.

Помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Только… недолго. И берегитесь. Город чужой.

— Час, не более. — Я уже надевал пальто. — Ложитесь, мсье. Вы устали.

Вернувшись в комнату, я накинул пальто прихватил трость, из саквояжа достал список Грека и вышел в коридор, тихо притворив дверь.

Я одернул сюртук, перехватил поудобнее трость — полтора кило в набалдашнике привычно оттягивали руку — и пошел к лестнице.

Внизу, у конторки, гладкий метрдотель поднял на меня глаза.

— Изволите извозчика, ваша милость?

— Изволю. — Я подошел ближе, оперся на трость. — И вот что, любезный. Дело у меня к вам.

— Слушаю.

Я помолчал. Опустил глаза, будто собираясь с духом.

— Мне надобно узнать дорогу. К селу Богородскому. — Голос я держал ровно, но негромко. — Там, за Преображенской заставой, кажется. Погост там, туда надо!

Метрдотель поднял брови.

Всего на мгновение. Быстрый, острый взгляд — по лицу, по сюртуку, по трости. Мальчишка из хорошего дома, при воспитателе — и спрашивает про глухое село.

Странно.

Но это длилось секунду. Потом лицо его разгладилось, и он склонил голову — ровно на столько, на сколько положено.

— Разумеется, ваша милость. — Ни удивления, ни любопытства. — Богородское. Извольте не беспокоиться. Я наведу справки: и как добраться, и где приход, и к кому обратиться насчет панихиды. К вечеру буду знать.

— Благодарю.

— Помилуйте, это наша обязанность. — Он уже что-то помечал в книжечке.

«Вот и славно».

— Вы очень любезны.

— Еще что-нибудь угодно?

— Нет, любезный. Благодарю. Только извозчика — прокатиться. Душно мне.

— Сию минуту.

Он щелкнул пальцами, и швейцар распахнул дверь.

На улице ударило морозом.

У подъезда стояли сани. Извозчик — молодой, скуластый, в рваном тулупе — дремал на облучке, но при виде меня вскинулся.

— Куда, барин?

Я забрался в санки, откинулся, поплотнее запахнул пальто и, достав список, прочитал первый адрес.

— Ильинские ворота.

Извозчик обернулся, глянул с любопытством.

— Как скажете.

Полозья скрипнули. Сани тронулись и покатили прочь от Славянского базара.

До Ильинских ворот добрались быстро.

Улица солидная, купеческая: лабазы, конторы, банки. Вывески в золоте, витрины чисто вымыты. Ювелирная лавка там, где и указано. Угловой дом в два этажа, чугунный козырек: заведение почтенное.

Я велел проехать мимо. Не останавливаясь.

«Все чинно. Витрина, вывеска».

Так оно и должно быть. Снаружи почтенный ювелир. А зайдешь, попросишь как надо, назовешь кого надо — и вот тебе другой разговор.

«Пройдоха на пройдохе. Ну и славно. С такими и говорить проще».

Мысленно я записал: подворотня слева, двор проходной, у ворот дворницкая.

— Дальше, — бросил я извозчику. — На Балчуг.

Балчуг у моста, сыростью тянет с реки.

Ссудная касса — каменный дом, железные ставни, над дверью три шара. Все как положено. Чисто, солидно, никакого срама.

«Крепость. Один вход, окна в решетках. Ежели хозяин вздумает шутки шутить — не выскочишь. Плохо».

Кузнецкий мост. Ювелирный салон — витрина в зеркалах. Тут и мимо-то идти боязно, до того богато.

«Ого. Вот это уровень».

Дальше Ильинка. Еще лавка. Мясницкая. Еще.

Мы кружили по Москве часа три. Где-то проезжали просто мимо, где-то я велел остановиться, выходил, будто размяться, а сам глядел.

Пять адресов из восьми я объехал.

Три оставались.

Я сверился с бумажкой, разбирая корявые каракули Спироса. Прищурился.

Один район.

— Едем, — сказал я извозчику. — Подколокольный переулок и потом Солянка.

Сани встали.

Извозчик обернулся всем корпусом. Медленно.

Он всю дорогу зевал, а тут враз проснулся. И глядел на меня так, будто я ему предложил на паперти нищего обобрать.

— Куды? — переспросил он.

— В Подколокольный.

— Ты… — Он осекся, поправился: — Вы, ваша милость, уверены?

— Уверен. А что? — не понял я.

— Так это ж… — Извозчик помялся. Отвернулся, сплюнул и снова обернулся, вид у него сделался мрачный. — Это ж Хитровка, барин.

Помолчал.

— Не повезу.

Я приподнял бровь.

— Отчего же? Улица как улица.

— Улица-то улица. — Он посопел. — Слышь, барин. Ты приезжий, оно и видно. Так вот я тебе как человек человеку скажу: не надо тебе туда. Ни днем не надо, ни ночью тем паче.

Про Хитровку я слыхал, еще в прошлой жизни. Но что там да как — не знал.

— А чего там? — спросил я просто.

Извозчик уставился на меня.

— Чего там? — переспросил он. — Чего там!

Он бросил вожжи, повернулся вполоборота и заговорил — быстро, зло, с жаром и страхом.

— Хитровка, барин, — это не место. Это яма. — Он рубанул рукой. — Оно вроде и в Москве, а вроде и не Москва вовсе. Городовые туда днем по трое ходят. А ночью — не ходят. Совсем.

— Полиции нет? — усмехнулся я.

— Полиция есть. Ум есть туда не лезть. — Он сплюнул через плечо. — Там свои законы. Свой суд.