Игрок

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Вниз мы спустились по широкой лестнице.

Первое, что бросилось в глаза, — это освещение. Свет лился сверху, и я задрал голову.

Потолок был стеклянный. Огромный, во весь зал, в переплетах — будто оранжерею накрыли.

«Стеклянная крыша. Инженеры, снимаю шляпу».

А посреди зала между столиками стоял бассейн. Каменный, с фонтаном. Струя била вверх, разбивалась и падала обратно, и по всему залу шло ровное журчание — под гул голосов и стук приборов.

А пол под ногами оказался не паркетный и не каменный. Гладкий, темный, сплошной.

Я легонько притопнул.

«Асфальт. Асфальт, мать его, в ресторане. Ну вы даете».

Дюбуа рядом брезгливо повел носом.

— Фонтан, — процедил он. — В обеденном зале. Мсье, они устроили купальню там, где едят. Что дальше? Козы? Гуси?

— Тише вы, — сказал я, не поворачивая головы. — Хозяин, поди, гордится.

Служитель в голубой рубахе — тут они все были в голубых рубахах, даже половые — повел нас к столику у колонны. Усадил, подал карту.

Я огляделся.

У окон, на лучших местах, сидело купечество. Шубы, бороды, перстни, цепи. Один — здоровенный, багровый — вытирал салфеткой шею, будто в бане, и ревел через стол так, что дрожали графины. Ели много и не торопясь. Пили еще больше.

Ближе к колоннам дворяне и аристократы, чуть дальше разного рода дельцы.

А у самой дальней стены стоял он. Буфет.

Черный, огромный, во всю стену, с часами наверху. Уставлен так, что глазам больно: тарелки, вазы, судки, миски. Икра в серебре, семга, балыки, заливное, грибы, языки, паштеты, пироги. А вокруг него толклись студенты и совсем простая публика.

Я моргнул.

В потертых мундирах, в стоптанных сапогах, с голодными глазами. Двое в очках, один заросший, будто из леса вылез. Толклись, подходили к стойке, платили, брали по рюмке и тут же шли к буфету, а там накладывали.

Набирали от души. Тарелки полнились с горкой: тут тебе и икра, и балык, и осетрина. Один умудрился навалить так, что сверху уже не держалось, и придерживал горку большим пальцем.

Я смотрел, ничего не понимая.

И тут дошло, и я засмеялся.

— Мсье? — Дюбуа поднял бровь.

— Гляньте. — Я кивнул на буфет. — Видите?

— Вижу голодранцев в приличном заведении. — Он поморщился. — Куда смотрит хозяин?

— Хозяин смотрит на выручку, мсье. — Я откинулся на спинку. — Купил рюмку — а закуска бесплатно.

Дюбуа моргнул.

— Но это же убыток! Они разорят его!

— Не разорят. — Я следил за студентом, который, оглянувшись, ловко подцепил вилкой еще кусок семги — про запас. — Хозяин на них теряет, а зарабатывает вон там. — Я повел подбородком в сторону купеческих столов. — Купчина не пойдет в пустой ресторан. Ему надо, чтоб гудело, чтоб полно, чтоб все видели, как он тут гуляет. А кто гул создает? Вот они и создают. Они тут вроде декорации. И всем хорошо.

Француз уставился на меня.

— Вы… вы полагаете, это нарочно?

— Уверен. — Я взял карту. — Голодных студентов он кормит задаром — а купец за них платит. Только купец про это не знает и знать не должен.

«И ведь красиво».

Дюбуа помолчал. Потом фыркнул — но уже без прежнего яда.

— Варварство.

— Коммерция, мсье. Коммерция.

Карта оказалась толстая, в кожаном переплете, и вся русская.

Ни тебе консоме, ни соусов на французский лад. Уха стерляжья, уха налимья. Ботвинья. Селянка. Расстегаи, кулебяка в двенадцать слоев. Поросенок под хреном. Гусь с яблоками. Каша гурьевская.

Дюбуа прочел — и лицо у него медленно вытянулось.

— Это… — Он перевернул страницу. Перевернул обратно. — Это все?

— Это все.

— А где кухня?

— А это и есть кухня.

— Мсье. — Он отложил карту двумя пальцами, будто дохлую крысу. — Это не кухня. Это корм. Кухня — это соус. Кухня — это когда повар берет продукт и превращает его в нечто высшее. А тут… — Он ткнул в карту. — Тут гусь. Просто гусь. С яблоками. Что тут делал повар? Он его в печь сунул. Все! За это платят?

— За это платят, — согласился я, подзывая полового.

Заказал ухи, расстегаев, кулебяки и поросенка. На двоих.

Дюбуа страдал.

— Помилуйте, у вас в стране едят, чтобы наесться, — стонал он. — Наесться! Как скот! Во Франции едят, чтобы насладиться! Каждое блюдо — это фраза, это мысль! А у вас — гора! Гора еды!

— Ага. — Я налил себе воды. — Зато у нас, мсье, не подают лягушек и не сыплют плесень на сыр.

— Плесень⁈ — Он аж привстал. — Это благородная плесень! Это культура!

— Это плесень, мсье. Культурная или некультурная, все равно плесень.

Француз захлебнулся.

Принесли уху, и Дюбуа с презрением зачерпнул ложкой. Понюхал, попробовал и замолчал. Я наблюдал с удовольствием.

Уха была наваристая, с янтарным жиром на поверхности, с перчинкой. Ложка стояла.

Дюбуа зачерпнул еще раз. Потом еще.

— Ну как, мсье? — невинно спросил я. — Корм?

— Молчите, — буркнул он, не отрываясь от тарелки. — Это… это допустимо. Это единственное исключение.

Через минуту исключений стало два: он подобрал расстегай.

Настроение у француза от еды улучшалось, и он снова полез в бутылку.

— И все-таки, мсье, вы дикари. — Он откинулся, промокнул губы. — Милые, но дикари. У вас нет вкуса. Нет утонченности. Вот у нас при дворе во времена Короля-Солнце…

— Про Короля-Солнце не надо, — попросил я, поморщившись.

— Отчего же? — не понял он.

— Оттого что они там не мылись.

Дюбуа поперхнулся.

— Что⁈

— Что слышали. — Я подцепил кусок кулебяки. — Ваш блистательный двор. Версаль, парики, кружева. А мылись раз в год, и то если случайно под дождь попали. Вонь стояла такая, что духами глушили — оттого у вас парфюмерия и завелась. От безысходности!

— Клевета! — вскинулся он.

— Не клевета. — Я жевал. — И парики ваши знаменитые — они отчего, знаете? Оттого что вши. Своих волос не отмыть, вошь заела — вот и брились налысо да напяливали конский хвост сверху. А в парике той же вши разводилось столько, что их специальной палочкой чесали. Была такая палочка, мсье. Специальная. Чтоб под парик залезть и почесать.

Дюбуа побагровел.

— Вы… откуда вы…

— А в Лувре, — безжалостно продолжал я, — нужду справляли где придется. Отхожих мест не хватало, а придворных — тьма. Вот и ходили по углам. За портьеру зашел, дело сделал — и обратно танцевать. Оттого дворец и меняли раз в несколько лет: обживались до того, что жить нельзя было. Не отмыть и вонь не выветрить! — добил я его.

— Ложь! — покраснел он.

— Правда, мсье. — Я развел руками. — А мужики наши, дикари немытые, в баню ходили. Каждую субботу. С веником. Чистые и намытые!

За соседним столом кто-то хрюкнул в кулак.

Дюбуа сидел красный, как вареный рак. Открывал рот. Закрывал.

— Откуда вы это взяли⁈ — прошипел он наконец. — Кто вам наплел⁈

— Читал, — соврал я не моргнув.

— Где⁈

— Много где, — хмыкнул я.

Он задышал. Схватил бокал, выпил залпом.

И тут я, посмеиваясь, добил:

— Да и сами-то вы, мсье, отчего здесь?

Француз поставил бокал.

— Что?

— Ну как же. — Я развел руками. — Франция ваша прекрасная. Кухня, культура, соусы, утонченность. Париж. А вы — тут, у дикарей. В стране, где едят гуся и парятся в бане. — Я склонил голову набок. — Отчего же не там? Что вас-то сюда занесло, а?

Дюбуа не ответил. Лицо у него, только что красное, вдруг стало другим. Осунулось. Складка у рта сделалась глубже, и в один миг он перестал быть надутым индюком.

Пальцы легли на ножку бокала и сжались.

— Это, — проговорил он тихо, — вас не касается.

Секунду мы смотрели друг на друга через стол.