Игрок

Спица чинил картуз, тыкал иглой при свете. Васян точил какую-то железку.

Я обвел их взглядом. Пора.

— Значит так. Я в пятницу поутру уезжаю. В Москву.

Игла Спицы застыла над картузом. Васян перестал шоркать.

— А надолго? — протянул Шмыга.

— Неделя, а то и поболе. — Я вытянул ноги к теплу. — Пока меня нет, за старшего Кот.

Тишина. Печка потрескивала. Яська поднял мордочку, переводя глаза с меня на Кота.

— Кот, — обронил Спица.

Не спросил. Повторил, будто пробуя слово на зуб, и оно ему не понравилось. Отложил картуз.

— А чего сразу Кот-то?

— А чего нет?

— Да ничего. — Спица дернул плечом, багровый утюг на щеке пополз вверх. — Я с тобой тут с первого дня, почитай, оба приютские. — А ты Кота. Он чего, считает лучше моего?

Васян засопел, поглядывая то на меня, то на Спицу. Упырь у стены не шевельнулся. Шмыга подобрался — чуял свару.

Я не торопился. Дал тишине повисеть.

— Считаешь ты лучше, — согласился я. — Тут спору нет. Голова у тебя светлая.

— Так а чего…

— А того. Старший не тот, кто лучше считает. Старший — тот, кто в нужный час не сдрейфит и головы не потеряет. Кто своих из ямы вытащит, а не в яму заведет. — Я глянул на него в упор. — Помнишь, как вы в бордель намылились, а после вас крестьяне в тупике метелили?

Спица насупился.

— Ну, я ж привел, — буркнул Спица.

— Ты. А додуматься кто? Кто дал тебе возможность ноги сделать?

Спица покосился на Кота.

— Кот.

— Кот. — Я кивнул. И повернулся к рыжему: — А ты, Вася мерина взял и поехал. Медяков привез горсть, а чуть всех под монастырь не подвел. Забыл?

Васян побагровел, засопел в две ноздри.

— Так я ж не со зла…

— Знаю, что не со зла. Тут головой думать надо, наперед, за всех. Кот думает. Молчит да думает. Оттого он.

— Спица дело говорит, — обронил Кот. — И считает лучше. Ежели что серьезное — я с ним первым и сяду думать. Одному-то боязно.

Сказал — и снова уставился в топку.

Спица открыл рот. Закрыл. Крыть было нечем. Кот не наверх полез через его голову — руку протянул.

— Ну… — Спица потеребил картуз. — Тогда ладно.

«Вот потому и Кот».

И тут Яська, все это время сопевший под боком, завозился.

— Сень, а Сень. А пливези мне из Москвы гостинец, а?

— Чего тебе привезть, клоп? Пряник?

Яська наморщил лоб. Думал всерьез, обстоятельно, даже исчесался весь. Потом выдал:

— Килпич.

— Чего? — не понял Спица.

— Килпич. Из стены клемлевской. — Яська обвел всех сияющими глазами. — Я слыхал, стены-то там сталинные, длевние. Волшебные, поди.

Чердак на секунду замер. А потом грохнул.

— Кирпич ему! — Спица хлопнул клопа картузом по макушке. — На кой ляд тебе кирпич?

— А цего⁈ — Яська гнул свое. — Ни у кого нету, а у меня будет! Вот пливалит опять залубин-генелал приют заклывать — а я его килпицом по башке! Он же волшебный! Залубин брык — и с копыт!

Переглянувшись, мы начали ржать, просто ржать от всей души, а Яська тут же насупился как воробей и даже язык показал Спице.

— Ой, не могу! — стонал Шмыга. — «Залубина килпичом»! — передразнил он. — А чего кирпичом? Ты ружжо проси. Ружжо вернее. Из ружжа бабах — и все.

— Дулак ты, — фыркнул Яська свысока. — Луж-жо у всех есть. А волшебный килпич — тольки у меня!

— Тьфу на тебя, — обиделся Шмыга, не найдя, что возразить.

Смех пошел на второй круг. И вот тут Упырь выдал, глядя в одну точку:

— Кирпич — это ненадежно. — Все притихли, обернулись. — Крошится. Веревка лучше. Веревку выстирал — и как новая.

На чердаке стало тихо. А потом Васян нервно хохотнул, и заржали уже по новой.

— Тьфу, Упырь! — Спица замотал головой. — Молчал весь вечер, а как рот раскрыл — так про удавку.

Упырь улыбнулся, ведь по нему редко поймешь, то ли серьезно говорит, то ли шутит.

Я оглядел их, Спица уже забыл про обиду, тормошил Яську. Васян утирал слезы. Кот, и тот усмехался уголком рта.

— Ладно, — обронил я, поднимаясь. — Привезу тебе кирпич, клоп. Так и быть. Самый что ни на есть волшебный. Только уговор: Зарубина им не бить. Жалко генерала. Он и так от свинки, поди, еще заикается.

Чердак снова покатился.

— Все, спать, — отрезал я сквозь смех. — Мне утром вставать рано.

Стая нехотя, посмеиваясь, расползлась по матрасам. Яська, укладываясь, еще бормотал про волшебный кирпич и заикающегося Зарубина.

Я лег, закинул руки за голову, уставился в темноту под стропилами.

«Нянькой стал, эх, куда жизнь привела».

И с этой мыслью уснул.

С утра стая застонала, отдирая себя от матрасов. Плеснув в лицо ледяной воды из ведра, я согнал дрему.

Завтрак — каша, густая, горячая. Служба у Ионы прошла скоро: священник отчитал положенное, махнул крестом, меня на сей раз не тронул.

А оттуда я двинул к Митричу.

Старик встретил у ступеней, вытирая руки о фартук поверх тулупа.

— Сеня! Думал, уж не заглянешь.

— Заглянул. Ненадолго. — Я спустился, окинул взглядом зал.

Печник домучил-таки дымоход, над кладкой темнел ровный зев топки. Стойка держалась намертво, отскобленная добела. У дальней стены Грачик, зажав перо в чернильных пальцах, сверял что-то в тетради, шевеля губами.

— Дымоход пробили, — доложил Митрич. — Живоглота дожал. Печник к субботе клялся все довести. Самовар уже купили, чай погоняли — держит.

— Славно.

— Деньги почти все ушли. Осталось на мелочь да первый закуп. К возвращению твоему, глядишь, и открываться будем.

— Добро. Грачик как, присматривает?

— Как кот за сметаной, — хмыкнул старик. — Копейку не упустит. Меня самого дважды на просчете поймал.

От стены донеслось смущенное:

— Так арифметика ж простая…

— Вот и считай, — беззлобно отмахнулся тот.

Я усмехнулся. Тут все шло как надо. Мелькнула мысль заглянуть к Рябому — наказать, чтоб без меня не своевольничал, про писаря напомнить. Прикинул время и махнул рукой. Не успеваю.

— Митрич, я в пятницу отбываю. Серьезное что — к Коту, ну, я говорил уже.

— Дело понятное. — Старик покивал. — Ты там в дороге не лезь уж никуда. Знаю я тебя.

— Не впервой. — Я хлопнул его по плечу. — Держи хозяйство.

От Митрича я поехал прямиком на Литейный — время поджимало, а урок пропускать нельзя, опекунша не простит. Последний день перед дорогой таял.

К особняку сани подкатили к полудню. Степан отворил, посторонился — и осекся, скользнув взглядом по моим пустым рукам.

Анна Францевна встретила в малой гостиной. Оглядела меня с ног до головы, и бровь у нее поползла вверх.

— Арсений. А где вещи?

— Какие вещи?

— Дорожные. — Она отставила чашку. — Завтра к десяти уже поезд, а явились с тросточкой да пустыми руками, будто на прогулку вышли. Саквояж где? Белье, платье сменное?

— В приюте, Анна Францевна. Собрал да впопыхах прихватить забыл.

— Забыл он. — Опекунша поджала губы, покачала головой. — Голова у вас золотая, Арсений, а иной раз дырявая, как решето. Извольте съездить и привезти. Ночевать нынче здесь, чтоб утром вместе на вокзал, без спешки. И чтоб все при вас было — до последнего воротничка.

— Мигом обернусь.

— То-то. — Она махнула рукой. — Ступайте на уроки.

Уроки едва отсидел, до того они медленно тянулись. Как закончились, сразу рванул в приют.

На чердаке аккуратно сложил вещи и, прихватив саквояж, начал спускаться.

Кот был у кладовки, будто ждал.

— Все, ухожу до утра к Анне Францевне, — бросил я ему. — Утром на вокзал к десяти прямо от нее. Стая на тебе. Митрич, лавка, мастерская — все как уговорено.

— Понял. — Кот качнул головой. — Ты это… возвращайся давай.