Игрок

Глава 10

Глава 10

Глава 10

Отправив Кота к Косте на уроки, я покинул приют, размышляя по дороге. Вроде и дел много, а вроде и ничего срочного нет. В итоге я решил посетить стряпчего, у которого давно не был.

На углу поднял руку. Из вереницы саней вывернул ванька — молодой, конопатый, лошаденка под инеем.

— Куда, барин?

— На Моховую.

Забрался внутрь и запахнулся в брошенный на сиденье тулуп. Полозья скрипнули, сани тронулись.

К стряпчему я ехал не зря. Еще в прошлый раз, до всей этой светской карусели, подкинул ему задачку: как бы этак законно сколотить охранное агентство. Марк Давидович тогда только крякнул да обещал пораскинуть мозгами. Пора было и ответ послушать. Мало ли чего он там скажет, наверняка все непросто и будет над чем подумать.

Контора на Моховой встретила теплом и скрипом перьев. Секретарь узнал меня, кивнул на дверь кабинета.

Стряпчий сидел за столом, обложившись бумагами. Завидев меня, поднялся — грузно, но проворно, как умеют двигаться тучные люди, когда захотят.

— Арсений! Рад, весьма рад. — Пухлая ладонь пожала мою. — Присаживайтесь. А я вас, признаться, поджидал.

Я опустился в глубокое кожаное кресло, поставил трость между колен.

— С ответом, Марк Давидович?

— С ответом, с ответом. — Он вернулся за стол, сцепил пальцы на животе. — По вашему делу, невозможному. Скажу сразу: в лоб — глухо. Своя контора с ружьями да вывеской — не бывать такому в России, я вам и в прошлый раз говорил. Сунетесь — вас же первым в бунтовщики запишут.

— И что, ничего уж совсем нельзя? — скривился я.

— Есть кое-что интересное. — Стряпчий подался вперед, тяжелые щеки дрогнули. — Я посидел, покумекал, с одним человечком из судебного пошептался. Прямой дороги нет, а окольных — целых три. Только каждая с гнильцой.

Он загнул пухлый палец.

— Первая. Лесная стража. Есть закон, старый, никем не отмененный: помещик ли, купец ли, что лесом владеет, вправе держать при угодьях объездчиков. И люди эти не сторожа с колотушкой. Им дозволено ружье. Дозволено порубщика вязать, повозку отбирать, протокол составлять. Считай, полиция в своем лесу.

— Только к лесу привязана, — сообразил я.

— В точку. — Марк Давидович кивнул. — Отошел твой молодец от барского бора на версту — и он уже никто. Мужик с ружьем. За такое по головке не гладят.

Загнул второй палец.

— Второе — ваша же выдумка. Артель провожатых. Купец едет за Урал, поклажа богатая, дорога лихая — берет при себе ватагу охотников. Держится такая артель на круговой поруке, за товар отвечают скопом. Обычай древний, полиция к нему привычна.

— Уже теплее.

— Теплее-то теплее, да без хозяина сверху. — Стряпчий развел руками. — Первый же околоточный, что учует ватагу со стволами, вцепится намертво: кто такие, по какому праву. Замучаетесь троячками откупаться.

Он придержал третий палец, будто самое ценное берег.

— А вот теперь главное. Есть фабричная полиция. Фабрикант держит у себя на заводе полицейских — настоящих, при погонах. Кормит, поит, жалованье платит из своего кармана. А подчиняются они не ему. Казенные. Государевы.

— То есть платит один, а власть за спиной казенная.

— Смекаете. — Марк Давидович посмотрел на меня долгим взглядом. — Своя фирма вам без надобности, Арсений. Своя фирма вас же и погубит. А вот люди при уважаемом лице, под его словом — это уже не бунтовщики. Верные слуги. Захотел барин груз отправить — послал своих. Вопрос один: где вам сыскать имя с весом. Чтоб за вас перед приставом заступилось да в министерстве прикрыло.

«Есть у меня такое имя. Ходит в темном шелке и зовет бесенком. Только знать ей про это рано. Ох, рано».

Вслух я повел плечом.

— Найдется.

Стряпчий усмехнулся, но выпытывать не стал. Не его ума дело — и он это понимал.

Я поднялся, оперся на трость. Дело того стоило, спору нет. Пусть отлежится, дозреет. Опять же, какой вариант лучше, второй или третий, есть над чем подумать.

— Спасибо, Марк Давидович. Дали пищу. Обмозгую, на бегу такое не решается.

— И правильно, что не на бегу. — Стряпчий проводил меня до двери. И придержал голосом: — А вы занятный молодой человек. Другой бы деньгами тряс, а вы слушаете, взвешиваете. С вами и работать боязно, и бросить жалко.

— Это комплимент? — улыбнулся я.

— Диагноз, голубчик, — хмыкнул он. — Ступайте.

Время уже подходило к полудню, и, поймав ваньку, я покатил на Литейный. Город тянулся мимо — серый, дымный, в снежной наволочи. Разносчик волок лоток с калачами, дворник скреб лед, где-то за углом надрывалась шарманка. Я прикрыл глаза и позволил себе не думать ни о чем.

К особняку сани подкатили в самый полдень. Степан принял пальто, отобрал трость.

— Извольте, Арсений свет-Иваныч. Господа учителя уж дожидаются.

Пришлось сразу идти к ним. Сперва латынь, а следом физика: я слушал вполуха. Математика шла легче — цифры мне всегда давались.

Учителя уходили довольные. Опекунша выслушала и кивнула благосклонно, повернулась ко мне, когда мы остались одни:

— Завтра уроки в тот же час, Арсений. Не вздумайте манкировать.

— Как скажете, Анна Францевна.

— То-то. — Она пригубила чай.

— Билеты куплены, так что отбываете в пятницу в десять часов, завтра ночуете здесь, и не забудьте про вещи, мой бесенок.

Я почтительно склонил голову и откланялся.

Когда Степан подавал мне пальто, за окнами уже синело. Обратно я ехал не спеша, глядя, как в доходных домах один за другим вспыхивают желтые окна, как фонарщик тычет шестом в газовый рожок на углу. К приюту добрался в сумерках.

В коридоре тянуло теплом и щами, но ноги сами свернули не на кухню, а в маленькую комнатушку.

Там стоял теплый полумрак, тихо было. У окна в углу Нюрка качала на руках кулек. Заслышав скрип двери, кормилица подняла голову.

— Тихо, только уснула, — шепнула она. Я подошел ближе. Из свернутого одеяльца торчал крохотный кулачок. Мария во сне чмокала.

Вспомнилось, как нес ее за пазухой через метель — синюю, окоченевшую, чуть дышащую. А теперь вон, щеки нагуляла.

— Как она?

— Слава богу. — Нюрка поправила уголок пеленки. — Ест справно, спит справно. Крепенькая растет. Терентий мой уж гордится, будто своя.

— Пусть гордится. — Я тронул кулачок мизинцем. Пальчики сжались цепко, рефлекторно. — Ишь, хватка. Может, действительно ваша и станет.

Нюрка смутилась, а глаза намокли.

— Как можно было ее такую бросить? Это же чудо, — тихо произнесла она себе под нос.

Я хмыкнул, постоял с минуту и вышел, беззвучно притворив дверь.

Раздался звон колокола. Приют зашаркал, потянулся к молельне.

Отец Иона возвышался на аналое темной глыбой, вел службу. Я крестился и кланялся, где положено, не усердствуя сверх меры.

— … аминь.

Орава выдохнула, хлынула к дверям. Я двинулся к нему, все-таки надо сообщить, а то по приезде начнет мозги крутить. Я у него и так, можно сказать, на особом контроле.

— Отец Иона, уезжаю я в пятницу в Москву на неделю. С опекуншей все сговорено. На могилу матушки — крест поправить да панихиду заказать.

Иона смотрел не мигая.

— Панихиду, — повторил глухо. — Дело богоугодное. Коли правда.

— Правда, батюшка.

— Гляди, Арсений. — Он подался вперед. — Мать помянуть — это к Богу лицом. А ты частенько к нему спиной стоишь, я вижу. Когда вернешься — на исповедь. Сполна.

— Приду, — коротко бросил я.

— С Богом. — Иона отвернулся к аналою.

«Все-то он видит, заноза в рясе. А матушку и вправду помяну, раз уж еду. Хоть чужая она мне».

Я поднялся по скрипучей лестнице через кладовую. Наверху, у печки, было тепло и обжито — стая уже собралась.