Страница 9 из 16
Я почувствовала, как слова обрушиваются на меня, будто раскалённый песок пустыни. Всё, что я делала, всё, что пыталась доказать, всё ещё было недостаточно. Он хотел большего. Требовал большего. И если я хотела удержаться в его мире, я должна была выучить этот язык. Этот странный, чужой, полный особенных знаков и звуков язык.
– Я сделаю это, – выдохнула я, подняв голову. Мой голос прозвучал увереннее, чем я сама чувствовала.
Он склонил голову, его взгляд был одновременно оценивающим и одобряющим. Словно бы он видел меня насквозь, видел моё сомнение, мою неуверенность. Но этого уже было достаточно, чтобы я поняла: отступать нельзя.
***
Я вошла в просторную комнату, предназначенную для занятий, с чувством, будто меня ведут на суд. Солнечный свет лился через огромные окна, окрашивая стены тёплым золотым светом. Два учителя – мужчина и женщина – поднялись при моём появлении. Их строгие, сосредоточенные лица сразу дали понять: это не будет легко.
– Айлин, – представилась я, склонив голову.
– Госпожа Айлин, – поправил меня мужчина, а в его голосе я уловила не осуждение, но лёгкое нетерпение. – Здесь вы будете ученицей, но не забывайте о своём статусе.
"Статус? Какой статус?" – мелькнуло в голове. Я здесь чужая. Никто не видит меня иначе.
Женщина-учитель разложила передо мной книги и тетради. Арабские буквы казались танцующими. Я ощутила, как слабость и страх подступают к горлу.
– Ваш прогресс зависит только от вашего усердия, госпожа, – спокойно произнёс мужчина.
Первые уроки давались мне, как восхождение на вершину горы, острее которой я пока не встречала. Звуки, интонации, слова – всё звучало так чуждо, что у меня кружилась голова. Каждый раз, когда я ошибалась, я видела это: лёгкий отблеск разочарования в глазах учителя.
Я сдерживалась, но внутри всё горело. Словно кто-то засовывал в меня раскалённые иглы.
Когда они вышли, оставив меня наедине с тетрадями, я долго сидела, уставившись в одно место. Мои руки дрожали. "Я не справлюсь", – мелькнула мысль, как молния, разорвавшая мой разум.
И тут я вспомнила его глаза. Его голос. Эти простые слова: "Это важно". Важно для меня. Для детей. Для него.
Я схватила ручку, почти вырвав страницу в тетради, и начала писать заново. До последнего звука, до последней буквы. Моё горло сдавило от напряжения.
"Ты сможешь, Айлин. Ты сможешь", – шептала я себе, как мантру, пока солнце не закатилось, а вместо него в комнату не проник серебристый свет луны.
Я стояла в уголке сада, сжимая в руках небольшой учебник арабского. Свежий воздух смешивался с терпким ароматом жасмина, но мне казалось, что он только усиливал мою головную боль. Слова путались в голове, тянулись за собой невнятные окончания, и каждая буква казалась мне врагом.
Я произнесла слово вслух, осторожно, боясь сломать его, как хрупкий сосуд:
– Аль-... аль-мадраса...
Голос, раздавшийся за моей спиной, заставил меня вздрогнуть:
– Аль-мадраса? Это «школа», не так ли? Или ты уже забыла, что читаешь учебник для детей?
Амаль. Её голос был сладким, как перезрелый инжир, но ядовитым. Я медленно обернулась, стараясь не выдать своё раздражение. Она стояла в своём идеальном наряде – лёгкое платье из шёлка обвивало её фигуру, а длинные тёмные волосы, словно водопад, струились по спине. Её лицо было таким красивым, что хотелось ненавидеть её ещё сильнее.
– Ты что-то хочешь, Амаль? – спросила я как можно спокойнее, но внутри всё кипело.
Она сделала шаг ближе, скрестив руки на груди, и усмехнулась.
– Ничего особенного. Просто услышала, как ты… мучаешь наш язык. И решила помочь.
Её слова резали, как тысячи осколков стекла.
– Даже язык этого дома для тебя чужой, – продолжала она, глядя на меня, как на грязное пятно. – Думаешь, ты сможешь стать кем-то здесь, если не понимаешь ни слова?
Мои пальцы сжали учебник так сильно, что я услышала, как треснула обложка. Я чувствовала, как гнев, смешанный с обидой, поднимается от груди к горлу, как рёв океанской волны. Но я знала: она этого и ждёт. Она хотела увидеть меня слабой, униженной.
Я глубоко вздохнула, вытянула плечи и подняла голову.
– Ты так уверенно говоришь о чужих, – медленно начала я, пристально глядя ей в глаза. – Но разве ты не была такой же, когда тебя взяли в этот дом? Разве ты не пришла в эту семью, как и я?
Её улыбка замерла на полуслове.
– Разница только в том, что я не намерена оправдываться перед тобой, Амаль, – добавила я, чувствуя, как слова рвутся из меня, как огонь. – Я вошла в этот дом, и я собираюсь сделать всё, чтобы принадлежать этой семье. Мне плевать на то, что думаешь ты.
Я не отводила от неё взгляда. Её карие глаза, такие тёплые на первый взгляд, теперь метали молнии, как раскалённая лава. Она на миг замерла, словно не верила, что я, та самая «чужая», осмелилась бросить ей вызов.
– Ты… – начала она, но голос её дрогнул. – Ты никогда не станешь частью этой семьи.
– Это уже не тебе решать, – спокойно, но твёрдо ответила я.
Её лицо исказилось от гнева, пальцы сжались в кулаки. Казалось, она вот-вот бросится на меня, но вместо этого Амаль резко развернулась, её платье вспыхнуло под лучами солнца, как огонь, и она почти бегом скрылась в аллее.
Я осталась одна. Мои колени дрожали, и я обессиленно прислонилась к дереву, пытаясь унять бешеный стук сердца. Но где-то внутри разлилось странное тепло. Я выиграла. Пусть маленькую, но всё же победу.
Я подняла голову к небу, зажмурившись от света.
Карандаш дрогнул в моей руке, оставив на тетради тонкую кривую линию, похожую на трещину. Я подняла глаза на учебник и снова всмотрелась в непонятные завитки арабских слов. Они словно насмехались надо мной, плясали перед глазами, исчезали, стоило мне на долю секунды отвлечься.
– Аль-китаб… Аль-китаб… – повторяла я шёпотом, стараясь вложить правильное произношение в каждый звук.
Слова казались кусками разбитого стекла, которые я пыталась собрать воедино, но вместо этого лишь резалась осколками. Голос начал дрожать. Гортанные звуки не поддавались, превращались в уродливую пародию на то, как их произносили учителя. Всё, что я слышала, – это собственное бессилие.
Учебник захлопнулся с глухим хлопком, и я упала спиной на спинку стула. В висках стучало, воздух казался тяжёлым, и я чувствовала, как стены комнаты начинают давить на меня. Моё одиночество громоздилось в углах, тенью наблюдая за каждым моим движением.