Ферзь

После службы кивнул Бяшке.

— Собирайся. Идем на Апрашку.

Бяшка просиял.

— Кот, Васян, Сивый — со мной. Я хочу посмотреть, как у вас там.

Парни загомонили. Бяшка сорвался за девчатами.

Ольга с Анькой прибежали уже одетые.

Через полчаса наша компания пробиралась по морозным улицам в сторону Апраксина двора. Кот молча шел справа от меня. Девчонки — позади.

На рынке уже было людно. Гул, скрип полозьев, крики разносчиков, запах еды. Снег под сапогами — серый, утоптанный.

У прилавка нас встретил сам Кузьма Петрович. Завидев меня, кивнул уважительно.

— Здравствуй. Какими судьбами в такую рань?

— Так, заглянул посмотреть, как идут дела.

— Идут, идут. — Кузьма расправил усы. — Девки ваши бойкие. И товар добротный. Я уж говорил Бяшке.

— Благодарю за похвалу, Кузьма Петрович.

Девчонки тем временем пошли в лавку и начали таскать оттуда товар на прилавок. Как закончили, Ольга встала с одной стороны, Анька — с другой. Сразу подошел первый покупатель, пожилой приказчик в долгополом пальто. Ольга, ничуть не смущаясь, начала ему рассказывать про шерстяное сукно «английской выделки».

Мы отошли в сторону, осматривая ряд.

И вот тут я заметил…

По проходу шла группа подростков. Пятеро. Картузы набекрень, тулупы внакидку, морды нагловатые, явно с Лиговки или еще откуда.

Они приближались.

Я скосил глаза на Кота. Тот стоял в трех шагах от меня, прислонившись стене, и грыз семечки.

Васян мельком глянул в их сторону, перевел взгляд обратно на прилавок. Сивый даже головы не повернул.

Шпана, поравнявшись с нами, заметно ускорила шаг. Один из них поднял глаза — встретился взглядом с Котом — и тут же резко отвел. Через мгновение вся пятерка свернула в боковой проход и затерялась в толпе.

«Еще недавно мы такими же были», — отметил я про себя.

Кот неторопливо доплюнул семечки в кулак, ссыпал в карман и подошел ко мне.

— Сень, может, чаю? Тут на углу хороший трактир, мужицкий. Согреемся.

— Не сейчас. Пойдем обратно. Мне еще собираться.

Бяшка слегка скис, но кивнул. Мы попрощались с Кузьмой, девчонок оставили торговать с Сивым и Василием на охране.

Возвращались уже к трем. Зимнее солнце едва пробивалось сквозь облака, на улицах гулял колкий ветер, дворники сгребали свежий снег к обочинам.

В приюте я сразу поднялся на чердак. Кот пошел за мной молча. Не лез под руку.

Я снял костюм, повесил его на гвоздь. Стянул через голову рубаху, умылся и вытерся жесткой холстиной, надел чистое белье, чистую сорочку, а там и пиджак с пальто.

Взял в руки трость. Темное дерево, отполированное до блеска. Серебряный волк на рукояти оскалился, прижал уши. Я взвесил трость в руке — привычно потянула вниз. Если ткнуть в висок — пробьет череп без труда. Если ударить рукоятью — сломает челюсть.

Я отставил трость, сел на топчан и задумался.

Что-то меня грызло.

Анна Францевна сказала: стараться не играть. Все верно.

Только чуйка кричала обратное, а ей я привык доверять.

Я поднялся и направился к черному выходу.

Спустился по лестнице и полез под нее. Достав мешок и развязав тесемки, вынул пачку ассигнаций и отсчитал двести рублей купюрами по двадцать пять. Вернул все на место, прикрыв тряпкой.

Двести — мне хватит на любой случай. И не настолько много, чтобы вызвать у кого-то подозрение, если случайно увидят. Мало ли, может, Анна Францевна дала.

Я поднялся на чердак, разложил купюры по двум внутренним карманам пиджака — по сто в каждый.

«Поехали, — отметил мысленно. — На Литейный. К матушке».

И, взяв трость, спустился вниз.

Маятник напольных часов в холле отбил ровно пять, когда тяжелые створки особняка сомкнулись за спиной. Степан принял промерзшее пальто.

В малой гостиной воздух казался наэлектризованным.

Анна Францевна поднялась навстречу. Черный матовый шелк платья шуршал при каждом движении. На руке в перстне мерцал сапфир, у самого горла ледяной искрой кололся бриллиантовый аграф.

Опекунша молчала, неотрывно изучая мое лицо.

— Синяк так и не сошел, — покачала она головой. — Ступайте к Глаше. Она вас приготовит.

Степан проводил меня в гардеробную.

Комната встретила меня запахом лавандового мыла и крахмала. Горничная уже ждала. Молодая девка, давно отучившаяся краснеть перед господами. На широком пуфе дожидались своего часа разложенные элементы грядущей пытки: сорочка, жилет, фрак, манишка.

Глаша сделала короткий, требовательный жест, указывая на мою одежду.

Оставшись в одном исподнем, пришлось молча довериться чужим рукам.

Было некомфортно, но я лишь вздохнул.

Ритуал начался. Тончайший батист свежей сорочки скользнул по плечам. Золотые запонки сухо щелкнули, намертво сцепив манжеты. Следом Глаша поднесла к горлу жесткий стоячий воротник. Девичьи пальцы ловко зацепили тугую пуговицу, и кадык болезненно вдавился. Дыхание непроизвольно перехватило. Воздух теперь приходилось цедить мелкими порциями.

«Чистая удавка, — пронеслось в голове, пока горничная затягивала черный шелковый галстук безупречным узлом. — Понятно теперь, отчего они в своем высшем свете все такие желчные. Попробуй порадоваться жизни, когда дышать можно через раз».

Белоснежный жилет туго обхватил ребра. Затем настал черед брюк. Лаковые туфли стиснули ступни, издав противный, сухой скрип.

Наконец, чужие руки накинули на плечи сам фрак. Глаша скрупулезно разгладила спину, одернула лацканы и завершающим штрихом натянула на мои кисти тонкие лайковые перчатки, с силой проталкивая каждый палец до упора. Сбитые костяшки скрылись под мягкой кожей.

Девушка развернулась к столику и откинула крышку круглой шкатулки.

— Анна Францевна изволили распорядиться-с, — безлико доложила она, извлекая пуховку.

Оставалось лишь сцепить зубы и подставить лицо. Прохладная пудра коснулась кожи. Желто-зеленый ореол на скуле начал стремительно бледнеть, сливаясь с бледностью остального лица, пока не исчез окончательно.

— Готово, Арсений Иванович.

Взгляд уперся в высокое зеркало.

Оттуда смотрело совершенно другое существо. Идеально вылизанный мальчик из хорошей семьи. Застывшее лицо.

«Кукла восковая, утрамбованная в костюм», — оценил я отражение.

Пока Глаша отвернулась я успел переложить деньги и часы в собственные карманы.

Покинув гардеробную, вернулся в малую гостиную.

Анна Францевна поднялась. Медленно, чеканя шаг, обошла вокруг. Настоящий полководец перед парадом. Поправила невидимую складку на манишке, смахнула несуществующую пылинку с рукава.

Одобрительно кивнула.

— Идемте. Нам пора!

Крытая карета мягко покачивалась, мерно отмеряя версты по промерзшим улицам. От спрятанной под ногами жаровни тянуло сухим, угольным жаром, пропитывающим бархатную обивку сидений. Кучер на козлах гнал лошадей ровным шагом — торопиться некуда, подкатить к подъезду требовалось секунда в секунду.

Анна Францевна сидела напротив. Окна экипажа то тонули во мраке, то вспыхивали желтым светом газовых рожков. В эти резкие, рваные секунды лицо тайной советницы преображалось. Тени заостряли скулы, делая ее одновременно моложе и хищнее.

— Арсений. — Голос разрезал дорожный гул, сухой и хлесткий. — То, что я скажу сейчас, никогда повторено не будет. Слушайте.

Я коротко кивнул, не отводя взгляда.

— Первое. Если случится что-то непредвиденное. Любая провокация, скандал, прямая угроза. Вы не реагируете. Никак. Делаете шаг назад и ищете меня глазами. Я там. Я всегда там. Не князь Мещерский, не княгиня, не кто-либо еще. Только я. Я скажу, что делать. Поняли?

Очередной кивок.

— Второе, — опекунша подалась чуть вперед. — Если кто-то… кто угодно… заговорит с вами о деле. Деньги, подряды, заводы, лошади, бриллианты. Любое дело. Вы — мой воспитанник. Вы ничего не решаете. На все нужно испросить разрешения. Никакого «потом обсудим», никакого «я подумаю». Только: «Я должен обратиться к моей опекунше». Поняли?