Ферзь

Анна Францевна сидела в кресле прямо, как и всегда. Кивком указала на пустое кресло напротив.

— Садитесь, Арсений.

Я повиновался. Взгляд сам собой опустился на бумагу.

И я впервые за день внутренне присвистнул.

На листе — круги с именами, соединенные стрелками. Жирные кружки крупнее, мелкие — тоньше. Сбоку — пометки в две колонки, какие-то цифры, даты. И в самом низу — план зала: прямоугольник большой гостиной, дверь в курительную, кресло у камина.

Анна Францевна перехватила мой взгляд. Не улыбнулась, но в глазах что-то мелькнуло.

— Слушайте внимательно, Арсений. Один раз.

Я кивнул.

— Завтра прибудете ко мне к пяти. К шести уже выезжаем. Раут начинается в семь. Опаздывать нельзя. Опередить тоже нельзя — будет выглядеть, словно мы рвемся. Семь вечера, ни минутой раньше, ни минутой позже.

— Понял.

Палец с тяжелым кольцом коснулся самого крупного круга.

— Хозяйка. Княгиня Софья Сергеевна Мещерская. Восемьдесят два года. Древнего рода. Умная и едкая. Принимает сидя — встать ей трудно. Говорит по-русски. Княгиня моды, парижский говор не любит, но принимает.

Я кивнул.

— Поклон. Если задаст вопрос — отвечайте коротко. Без украшений.

— Понял.

Палец передвинулся на следующий круг.

— Сын. Князь Владимир Петрович Мещерский.

Тут она задержалась. Подняла на меня глаза.

— Вы с ним уже знакомы.

— Знаком.

— Он будет в курительной. Скорее всего, у дальнего камина, в кресле. Издалека вы его увидите, но не подходите. Если он сочтет нужным — сделает это сам. Запомните, Арсений: подойти первым к таким людям — это признать, что вы нуждаетесь в их защите. А признать нужду — значит, согласиться платить. Платить вы пока не готовы. Так что не подходите. И, как помните, от него лучше держаться подальше.

— Понял.

Помнил я прекрасно.

Палец переместился ниже, к мелким кругам.

— Молодежь. С нее начнется и ею кончится ваш вечер. Пажи — высшая каста. Скорее всего, говорить будут по-французски — нарочно, чтобы исключить тех, кто плохо понимает. Если вас они не увидят, это лучший возможный исход. Кадеты начнут проверять. Там будет один особенно горячий: Звягинцев-младший. Отец — командир кавалерийского полка. Пьет. К семи вечера будет уже под легким хмелем. Если он зацепит — отвечайте коротко. Кадеты на резкость и вызов отвечают как ужаленные.

— Уяснил.

— Гимназисты не страшны. Если станет совсем неуютно — переходите к ним. Эти обычно не кусаются.

Палец сдвинулся еще ниже — к группе мелких кружков с пометками.

— Девушки. Слушайте внимательно, потому что это вторая опасность. Первым не подходите ни к одной. Никаких разговоров с барышнями. Никаких улыбок. Если подойдет сама — отвечайте на вы, без шуток, без подмигиваний, без иронии. Любое ваше слово они истолкуют так, как им захочется. А мне с их матерями потом дело иметь. А уж эти клуши обожают все перевирать и пускать слухи.

Я кивнул.

«Это и без инструкций ясно, — отметил мысленно. — Тут одно неосторожное слово — и через неделю я уже женат на ком-нибудь».

— Вот еще двое, на кого обратите внимание особо.

Палец передвинулся к крупным кругам в верхней части листа.

— Сенатор Голицын. Глуп. Но злопамятен. Бесполезен и неопасен — пока ему не наступишь на ногу. Запомните лицо: красный, с бакенбардами, нос картошкой, на левой руке огромный сапфир. Не наступайте.

— Не наступлю.

— И второй. Промышленник Дервиз. Сухой старик, седой, нос крючком, в очках на тонкой золотой цепочке. Железнодорожные подряды. Очень полезен. Но не для вас и не сегодня. Просто запомните лицо. На будущее.

— Запомнил.

Анна Францевна сделала паузу. Не торопясь, отпила чай. Поставила чашку на блюдце. И только тогда понизила голос.

— И последнее.

Палец опустился к самому маленькому, едва заметному кружку в углу листа. Кружок был обведен дважды.

— Будет один человек. Темно-серый сюртук, без орденов. Среднего роста, неприметный. Лицо обычное, такое же, как у тысячи. Зовут Сергей Аркадьевич. Дальний родственник Софьи Сергеевны по покойному мужу.

Она подняла на меня глаза.

— Служит по сыскной части.

Я выдержал ее взгляд молча.

— Не подходите. Если он сам обратится — отвечайте коротко. И самое главное, Арсений. Не лгите.

Она наклонилась чуть вперед.

— Никогда не лгите. Лучше «не знаю». Но не ложь.

Я кивнул.

В девяносто девятом следователь из Главка как-то на меня вышел через знакомого, всплыло в памяти. Я ему час байки травил, складно, гладко. Через две недели меня вызвали — он показал запись, цитируя каждое мое слово. Я тогда уцелел чудом. Анна Францевна права.

— Понял, Анна Францевна. Не лгать, не смотреть, не подходить.

Она кивнула. Помолчала.

Потом медленно сложила листок пополам. И вдруг — резко порвала его на четыре части и бросила в камин.

Бумага свернулась в углях, занялась рыжим, и в секунду схватилась пламенем. Через десять секунд не осталось ничего.

— Запомнили? — Анна Францевна снова откинулась в кресле. — Прекрасно.

Я кивнул.

«Сильна», — мелькнуло в голове.

Анна Францевна кивнула в сторону двери.

— Ступайте, Арсений. До завтра. Ровно к пяти.

Я поднялся и поклонился.

Она едва заметно улыбнулась — уголком губ.

Я вышел.

На улице уже сгущались ранние зимние сумерки. Степан подал мне пальто и трость. Я кивнул на прощание и вышел.

Ванька стоял у ворот, лошадь пускала клубы пара. Я забрался под полог, кучер чмокнул губами, и полозья заскрипели по уплотненному снегу.

Повозка уносила меня обратно в приют. Я сидел, глядя на город, а в голове крутились имена. Княгиня. Звягинцев. Голицын. Дервиз. Сергей Аркадьевич. Звягинцев. Княгиня. А главное Владимир Петрович.

«Тот еще зверь», — отметил я мысленно.

На чердаке меня встретил Кот.

— Сень, на Апрашке были, прогулялись, все хорошо.

— Замечательно, — кивнул я.

Кот посмотрел на меня внимательно.

— Ты как?

— Нормально. Завтра будет тяжелый день.

Анна Францевна рассказала о главных опасностях, а где-то между ними — еще хер пойми кто. Те, про кого опекунша не успела или не посчитала нужным сказать. Их будет больше всего. Вечер пролетел незаметно, я был погружен в свои мысли.

С утра проснулся первым, а там и стая начала, зевая, подыматься.

Внутри разверзлось то самое, к чему я привык в прошлой жизни. Пустота. Такая бывала перед выходом в горы, когда уже ничего не зависело от тебя — все было сделано, оставалось только идти. Та же пустота приходила в девяностые, когда подходило по-настоящему важное дело и расклад был на грани. В этой пустоте мозг работает чище. Эмоций нет, только сухой расчет.

Мы потянулись вниз.

На кухне Даша возилась с девчатами у плиты. Отвлеклась ненадолго, поставила передо мной миску с густой кашей — и опять добавила сверху ложку масла.

«Надо бы директора пнуть, чтобы он им зарплату назначил, что ли», — промелькнула мысль.

— Сень. — Она присела напротив, подперев щеку ладонью. — А тесто на пироги поставила, к завтрашнему утру будут. С капустой или с мясом0 как думаешь?

— Угу.

— Угу — это что?

— Что есть.

Даша вздохнула.

— Ты сегодня здесь, Сень, или где?

— Где-то посередине, — пробормотал я.

Она помолчала. Поняла, что разговора не будет. Вздохнула снова и поднялась к печи. Я доел кашу, не чувствуя вкуса. Голова была занята другим.

«Не до тебя, Дашка, — мелькнуло. — Не сегодня».

Колокол ударил на молитву. Я поднялся и пошел в молельню вместе со всеми.

Отец Иона сегодня был особенно длинен. Я отстоял положенное, шевеля губами под привычное бубнение и все это время мысленно прокручивая имена. Княгиня. Мещерский. Звягинцев. Голицын.