Ферзь

— Здравствуй Мари, — улыбнулся я.

— Добрый вечер, — смутилась она. — Что с тобой? На тебя кто-то напал?

— Нет, пустяки, упал неудачно, — произнес я, проходя вперед. Мари тут же прикрыла за мной дверь.

Я хоть и был приветлив, но старался держать дистанцию, это была лучшая защита от ее девичьих иллюзий.

Иван Ермолаевич склонился над верстаком, снимая стружку небольшим напильником. Услышав шаги, старик выпрямился и сдвинул на лоб толстые увеличительные очки.

— Вечер добрый, Иван Ермолаевич, — кивнул я старику.

— Здравствуй, месье Арсений. — Ювелир устало потер переносицу и указал на стол. — Принимайте заказ.

Трофейная эбеновая трость разительно преобразилась. Вместо серебряной борзой набалдашник теперь венчала оскаленная волчья морда. Мастер сделал свое дело великолепно. Хищник прижал уши, прекрасно просматривалась жесткая шерсть на холке, и вид у вещи был агрессивный и угрожающий.

Перехватив рукоять, я едва не выронил ее от неожиданности. Деревяшка потяжелела килограмма на два. Спрятанный внутри золотой цилиндр радикально сместил баланс. Теперь трость оттягивала кисть, сделавшись непривычной и неудобной для обычной светской прогулки.

— Работа вышла кропотливая, — вздохнул француз. — Особенно с волком. Пришлось изрядно повозиться с центровкой вашего… стержня, чтобы дерево не треснуло. Тридцать рублей за все удовольствие.

Сумма для такой тонкой подгонки выглядела вполне оправданной. Выудив из внутреннего кармана ассигнации, я отсчитал требуемое и опустил рядом с горелкой. Следом стянул с плеча и сбросил на зеленое сукно тяжелый, туго набитый холщовый мешок.

Ткань с глухим бряканьем осела на столешницу. Мари замерла в тени у изразцовой печи, с любопытством наблюдая.

— Дело есть, Иван Ермолаевич, — коротко обозначил я задачу, развязывая тугие узлы. — Требуется ваш совет по поводу цен на данные изделия.

Развернув края, вытряхнул содержимое прямо на стол. Желтый свет газового рожка мазнул по металлу. То, что мы взяли в судной кассе и у матушки бедного Сержа.

Но центром этой кучи выступал общак Козыря. Массивный золотой браслет, густо усыпанный сапфирами и мелкими изумрудами. Изящная заколка с бриллиантом такого размера, что им легко кроилось бы оконное стекло. Два тяжелых мужских перстня-печатки. И, наконец, главное сокровище: роскошный женский гарнитур из кроваво-красных рубинов и крупного океанского жемчуга — тяжелое колье, серьги, браслет и массивная брошь-аграф для платья.

Паланто деликатно кашлянул и покосился на Мари.

— Оставьте нас, ma chérie, — мягко скомандовал старик внучке.

Девушка, недовольно хмыкнув, ушла.

Иван Ермолаевич подцепил массивный браслет, густо усыпанный сапфирами и мелкой изумрудной крошкой. Металл тускло блеснул под стеклом лупы.

— Работа грубоватая, купеческая, — вынес вердикт француз, взвешивая изделие на ладони. — Камни неплохие, но огранка хромает. Просите рубликов шестьсот. Если начнут воротить нос — сбрасывайте полтинник, не больше.

Браслет лег в сторону. Следующей была заколка, которую венчал большой бриллиант.

— А вот это… — Старик одобрительно цокнул языком. — Чистая вода. Голландия, скорее всего. Камень великолепный. Восемьсот рублей, месье Арсений. И ни копейкой меньше.

Дальше пошли в ход два тяжелых мужских перстня-печатки. Паланто лишь мазнул по ним взглядом:

— Рублей по сорок за вес.

Затем бережно, почти с религиозным трепетом, двумя руками извлек на свет главное сокровище.

Роскошный женский гарнитур заставил свет вспыхнуть кроваво-красными бликами. Тяжелое колье, серьги, пара колец, браслет и массивная брошь-аграф для платья. Рубины глубокого, насыщенного цвета перемежались с крупным жемчугом.

— О-ля-ля… — прошептал ювелир, осторожно поворачивая колье под лампой. — Царская вещь. Идеальный подбор цвета. Жемчуг ничуть не потускнел. За этот парюр многие удавятся. Три тысячи рублей. Это стартовая цена для торга, Арсений.

Слушая цифры, я коротко кивал запоминая. Порядок цен теперь был понятен. Общий куш вырисовывался весьма серьезный.

— Благодарю, Иван Ермолаевич, — произнес я когда он закончил. — Выручили.

Затянув горловину мешка, перехватил тяжелый узел и не забыл трость.

Ювелир проводил меня до выхода. Вынырнув на улицу, я увидел, что совсем потемнело.

Наняв извозчика, двинулся в приют, но зашел в него через черный ход, припрятав мешок и трость под лестницей.

Поднявшись на чердак, тут же направился вниз, искать своих деятелей. Из подвала доносились стук и ругань.

Сразу стало понятно, где они обосновались.

Спустившись в подвал, я уловил густой запах свежеструганной сосны, перебивающий привычную вонь канифоли. Работа кипела. Спица, прикусив губу от усердия, придерживал толстую доску, пока Ипатыч методично вколачивал гвозди. Дядя Осип со своей инвалидной тележки зорко контролировал процесс.

Новые сани-волокуши вырисовывались на загляденье: широкие, приземистые, с крепкими бортами. Сделали всего двое, но и это отлично.

— Готово, почитай, — прокряхтел дворник, вытирая пот со лба. — Полозья железом подбили. По льду пойдут аки по маслу.

В углу дожидались своего часа старые цинковые волокуши, с которыми мы таскались к Греку.

— Добро. Тащите их на черную лестницу, поближе к выходу. А сами айда на кухню, перекусить пора.

Парни тут же потащили салазки, Ипатьич сразу ушел, и я остался со Старкой.

— Опять чего-то удумал? — покосился на меня Старка, забивая себе трубку.

— Не без этого, бать, не без этого, — кивнул я. — А табачка мне отсыплешь?

Старка покосился на меня с подозрением, но протянул кисет.

— Бери, коли надо, но ты же не пыхтишь?

— Да мне так, вдруг угостить кого придется, — хмыкнул я, прибирая кисет в карман. — Благодарствую.

— Иди уже давай, ходите тут мешаете. А у меня не все сделано даже.

— А как же ученички? — улыбнулся я, на что Старка только грустно махнул рукой, разворачивая свою тележку к верстаку.

Немного постояв, я двинулся на кухню.

Там было, как и всегда, тепло и уютно, а пахло так, что в животе сразу заурчало. Даша с улыбкой сунула мне под нос миску горячей похлебки. Едва ложка звякнула о край посудины, дверь скрипнула. Внутрь скользнули Кот с Упырем. Оба промерзшие, с красными носами, но лица довольные. Усевшись рядом, парни придвинули к себе хлеб, однако обсуждать дела при девчонках благоразумно не стали.

Следом ввалились Васян, Сивый и Бяшка. Малолетний торгаш буквально подпрыгивал на месте от распирающих новостей. Плюхнувшись на лавку, он потряс зажатым в кулаке мешочком.

— Сень, фарт прет! — выпалил Бяшка, с трудом сдерживая голос. — Ольгу там один приказчик обхамить пытался, так Сивый из-за прилавка только глянул — того ветром сдуло! А после обеда три суконных пальто ушли. Без единого слова поперек цены! Как ты и учил!

— Отлично, выручку запиши в тетрадь, и под нее надо бы ящик какой сколотить, — распорядился в ответ, отправляя в рот ложку каши. — Ешьте давайте.

Парни тут же заработали челюстями и ложками, а гулкий удар колокола возвестил о вечерней службе. Быстро доев, мы направились на молитву.

В молельном зале выстроились шеренги воспитанников. Бас отца Ионы монотонно вбивал слова под самые своды, кадило со скрипом источало ладан. Склоняя спину в положенных поклонах, мне оставалось лишь механически шевелить губами.

Едва отзвучало последнее «аминь», народ потянулся на выход. А я начал отрабатывать епитимью.

«Интересно, а сколько еще осталось, вроде срок в десять дней был», — промелькнуло в голове, и я с подозрением покосился на отца Иону, но тот и глазом не повел.

Помолившись, я двинулся на чердак, где народ уже расселся у печки, греясь.