Ферзь

Она грациозно отпила чай и начала благодушно рассказывать светские новости. Намедни ее официально пригласили на званый обед к графу Игнатьеву, а в пятницу ожидали на суаре у княгини Мещерской. Лед отчуждения, сковавший ее после скандала, окончательно треснул. Репутация была полностью восстановлена, она снова стала величиной в Петербурге. Осознание собственной значимости явно ее размягчало, возвращая расположение духа.

Когда чай был допит, Анна Францевна пригласила меня в кабинет.

Она опустилась в глубокое кресло, тяжело вздохнула и выложила на полированную столешницу пухлую папку из тисненой кожи.

— Все готово, Арсений, — тихо произнесла она, положив ладонь на папку. — Здесь документы об официальном опекунстве.

Она внимательно, с затаенной тревогой посмотрела на мои сбитые костяшки и покачала головой.

— Я склонялась к тому, чтобы отпустить тебя… Но теперь, глядя на это, даже не знаю. — В ее голосе зазвучало сомнения.

Я медленно опустился на стул напротив. Ссутулил плечи, на лицо легла маска глубокой, затаенной сыновней скорби.

— Понимаю ваши опасения, матушка. — Голос дрогнул, прозвучав глухо и надломлено. — Но поймите и вы меня. Эта поездка… не блажь. Это мой последний долг.

Я поднял на нее глаза, полные печали.

— Там, на погосте, лежит моя мать. Я должен поехать. Должен поклониться ей в последний раз и попросить прощения. Мне нужно. Чтобы вернуться сюда, под ваше крыло, и начать новую, чистую жизнь. Без оглядки на прошлое. Умоляю, позвольте мне отдать этот долг.

Анна Францевна замерла. Она долго, испытующе вглядывалась в мое лицо, пытаясь найти там фальшь. Не нашла.

Опекунша тяжело, обреченно вздохнула и прикрыла глаза.

— Хорошо, Арсений. Я согласна, — тихо произнесла она. Пальцы легли на застежку папки. — Вы поедете в Москву. Однако…