Ферзь

— Да и те, кто решит дать ход его кляузе, рискуют навлечь на себя ее гнев.

В кабинете стало очень тихо. Околоточный тяжело засопел, уткнувшись взглядом в свои начищенные сапоги — лезть на рожон ему явно расхотелось.

Пристав медленно откинулся на спинку стула. Взгляд его стал жестким и оценивающим. Он ясно осознавал, что связываться с дамой из высшего света ради какого-то побитого унтера и пары десяток, так себе идея.

Я уловил этот секундный затык. Пора было класть на весы пряник.

— Господин пристав. Я хотел бы вам кое-что сказать. Лично. С глазу на глаз.

Холеный щеголь моментально понял намек. Пристав перевел взгляд на своего мрачного подчиненного и небрежно махнул рукой.

— Сидор Карпыч, голубчик, обожди-ка меня за дверью.

Околоточный тяжело засопел, но перечить начальству не смел. Поднявшись, он молча вышел в коридор. Владимир Феофилактович, продемонстрировав чудеса интеллигентной деликатности, тут же пробормотал что-то про срочный поиск нужного циркуляра и ретировался в самый дальний угол кабинета, к шкафам.

Оставшись наедине с полицейским, я сунул руку во внутренний карман пиджака. Пальцы привычно нащупали пачку ассигнаций. Отсчитав ровно тридцать рублей, я выложил их на зеленое сукно и сдвинул к краю стола.

Взгляд пристава мгновенно потеплел на несколько градусов.

— Скандал не нужен никому, — ровно произнес я, обозначая условия сделки. — Ни нам, ни вам. Приют готов закрыть глаза на этот прискорбный инцидент и не давать ход встречной жалобе. Но у меня есть условие. Этот негодяй должен лично извиниться перед воспитанниками, которых он оскорбил, а затем собрать свои манатки и бежать из Петербурга куда подальше.

Пристав задумчиво коснулся хрустящих купюр.

— Потому что одно дело — тихо договориться с вами и решить все миром, — добавил я, вбивая последний гвоздь. — И совсем другое — если об этом прознает Анна Францевна. А она прознает, если Степан Петрович будет болтать или писать кляузы. И вот тогда прилетит всем.

Этого оказалось более чем достаточно.

Пристав мгновенно смахнул тридцать рублей со стола прямо в карман мундира. На его лице расцвела широкая, благожелательная улыбка государственного мужа, радеющего за порядок.

— Да-да, вы абсолютно правы, Арсений, — закивал он, словно мы обсуждали благотворительный бал. — Присяжные вас, несомненно, оправдают, а вот ненужная шумиха… Она ведь и на меня тень бросает. Совершенно ни к чему нам эти дрязги. Не извольте беспокоиться, я сам со Степаном Петровичем переговорю, он все поймет и принесет извинения. Все решу в лучшем виде.

Полицейский щеголь грузно поднялся и одернул мундир.

— Мое почтение, Владимир Феофилактович! — громко бросил он в сторону книжных шкафов. — И вам всего доброго, Арсений.

Через минуту тяжелая дубовая дверь захлопнулась, и шаги легавых окончательно стихли в коридоре. Инцидент был исчерпан.

Директор выбрался из своего укрытия между шкафами и буквально рухнул в кресло. Дрожащей рукой он стянул пенсне и принялся остервенело вытирать скомканным платком взмокший лоб.

— Господи, помилуй… — пробормотал он, глядя на меня совершенно ошарашенными глазами. — Арсений… Да как же это? Я давно задаюсь вопросом, как у тебя так ловко получается? Откуда такие умения?

Он растерянно всплеснул руками.

— Это же сложнейшая, чиновничья дипломатия! Вычурная эквилибристика! И перед генералом Зарубиным тогда не робел, а сейчас… Вы же тертого пристава буквально вокруг пальца обвели! Перекрутили да еще раскланялись на прощание! Где… где вы этому научились, мальчик мой⁈

Я смотрел на учителя и понимал, что сейчас ступаю по очень тонкому льду. Спалиться нельзя.

Медленно опустившись на стул, устало потер переносицу.

— Жизнь Владимир Феофилактович, — ровным, глухим голосом начал я. — Хочешь жить — умей думать. У меня получается. Да и на улице я пожил, посмотрел. А что касается полиции и всех этих начальников… — Я позволил себе короткую, циничную усмешку. — Страх перед чинами, погонами и мундирами пропадает в тот самый миг, когда ты осознаешь одну простую истину. Под любым двуглавым орлом, в любом высоком кресле сидит обычный человек. Из плоти и крови. И человек боится, каждый своего: кто-то потерять место, кто-то опозориться. Покажи ему эту угрозу, а потом дай легкий выход — и он сам сделает все, что тебе нужно. Правда, есть те, кто не боятся или им нечего терять, но с ними надо по-другому. Нужно просто научиться их различать, я научился.

Владимир Феофилактович медленно опустил руку с платком на стол. Взгляд педагога изменился и остекленел. Было видно, что он находится сейчас где-то далеко.

Не став мешать директору, я тихонько поднялся и вышел из кабинета.

Время у меня еще было, и я решил просто пройтись по приюту.

С десяток шагов по коридору, и вот я у учебных классов. Толкнув приоткрытую дверь, я заглянул. У доски, перепачканный мелом, распинался Костя. На задних партах, ссутулившись и высунув от усердия кончики языков, сидели Кот и Упырь. Кот то и дело макал перо в чернильницу, хмурясь.

Я довольно хмыкнул и, прикрыв дверь, пошел дальше.

В подвале меня встретил густой запах канифоли, раскаленного олова и печной гари. Старка сидел на своей тележке и методично облуживая худой медный таз. А вокруг десяток парней с любопытством наблюдали за его работой. Никакой суеты.

Поднявшись на чердак, я застал Яську у печи, перебирающим замусоленные карты.

Увидев меня, он просиял.

— Сеня! — звонко крикнул. — Пелекинемся в калтишки-то?

— Ну давай, раскинем в дурака, — улыбнулся я, присаживаясь рядом.

Яська счастливо закивал. Он неловко, но быстро сдавал. Мы сыграли. Пару партий, которые выиграл довольный Яська, а я понял, что пора выезжать на уроки.

В особняк Анны Францевны я входил, мысленно готовясь к бою. И не ошибся. Стоило мне переступить порог гостиной, как она вышла навстречу и резко остановилась.

Ее взгляд мгновенно сфокусировался на моем лице. Глаз мой отливал синим, на подбородке красовалась ссадина, а костяшки рук, хоть я и пытался спрятать их за спину, покрывала свежая бурая корка.

— Арсений… — выдохнула опекунша. Тонкие пальцы в кольцах судорожно сжали кружевной платок. Ее глаза расширились. — Что с вашим лицом⁈ Что это за вид⁈

— Гололед, матушка. — Я попытался изобразить виноватую, неловкую улыбку, пуская в ход заготовленную легенду. — Ступени у приюта обледенели… Поскользнулся, упал неудачно. Летел с крыльца, руками тормозил…

— Вздор! — Голос Анны Францевны звякнул, как бьющийся хрусталь. Она сделала шаг вперед, ее ноздри гневно раздувались. — Вы держите меня за слепую дуру⁈ Ступени оставляют синяки на коленях, а не сбитые в кровь кулаки! Вы дрались, Арсений! Дрались, как последний портовый грузчик!

Она начала меня распекать, а мне оставалось только молчать. Приходилось стоять, покорно опустив глаза, и выслушивать нотации.

Говорила о том, что уличные замашки неискоренимы, что один такой скандал может навсегда закрыть передо мной двери приличных домов и опозорить ее честное имя. Мое эго внутри глухо рычало, но холодный рассудок держал его на цепи. Она была права.

Расплата продолжилась в библиотеке.

Пришедшие учителя словно почувствовали недовольство хозяйки и гоняли меня в хвост и в гриву. Тягучие, выматывающие уроки физики, математики и латыни. Но я упрямо скрипел пером, вызубривал склонения и демонстрировал идеальное прилежание, чтобы хоть немного задобрить матушку.

После занятий состоялось чаепитие. Мы сидели в малой гостиной. Тончайший китайский фарфор тихо позвякивал о блюдца.

Анна Францевна все еще недовольно и подозрительно косилась на мои фингалы, но первый, самый страшный гнев прошел.