Ферзь

Я сделал один шаг вперед.

Избитый инстинктивно дернулся.

Медленно опустившись на корточки, я приблизился к самому его уху и заговорил. Тихо. Почти ласково.

— Если я еще раз увижу твою рожу рядом с приютом, Степан Петрович… Если ты хоть на вершок приблизишься к кому-то из воспитанников… — Я аккуратно, по-дружески похлопал его по дрожащему плечу. — Воды в Неве глубокие. Лучше тебе на моем пути больше не попадаться. Никогда. Считай, сегодня заново родился.

Я поднялся и брезгливо вытер испачканную в чужой крови руку о его же сюртук.

— Ипатыч! — скомандовал Владимир Феофилактович, окончательно закрепляя свою власть. — Помоги сему господину покинуть заведение. Немедленно. Вещи его вышвырнете на улицу. Всем остальным — разойтись по своим делам!

Директор повернулся ко мне. Стекла пенсне блеснули.

— Арсений… за мной в кабинет. — И, не дожидаясь меня, двинулся вперед.

Тяжко вздохнув, я поплелся за ним.

Крепкая дубовая дверь кабинета глухо захлопнулась, отсекая нас от коридорного гула.

Оставшись со мной наедине, Владимир Феофилактович даже не подумал садиться за свой стол. Он резко развернулся, и его голос, обычно ровный и рассудительный, сорвался на звенящий, полный искреннего возмущения фальцет.

— Вы хоть понимаете, что едва не натворили, Арсений⁈ — Педагог вскинул руки, отмеряя шаги по кабинету. — Вы же умный юноша! А если бы вы его убили. О, точно пару статей написали бы. Да и про обиженного генерала Зарубина не стоит забывать. Приют бы закрыли, вас бы отправили по этапу, а репутация Анны Францевны была бы растоптана в грязи! Из-за чего⁈ Из-за несдержанности! Из-за кулаков! Вы же едва не убили человека на глазах у детей!

Я стоял посреди кабинета, опустив руки по швам. Стою и слушаю нотации, как нашкодивший первоклашка. Эго внутри глухо ворочалось, требуя огрызнуться.

Но Владимир Феофилактович был прав. Абсолютно, кристально, на все сто процентов прав. Я сорвался. Потерял контроль и поставил под удар все.

Я молча подошел к стулу и тяжело, по-стариковски опустился на сиденье. Адреналин окончательно ушел, оставив после себя сосущую пустоту и тупую боль.

— Извините, Владимир Феофилактович. — Голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Я правда ничего не помню. Как услышал, что он Ясе сказал про мать и про «утопить»… так и все. Как отрезало. Красная пелена, а дальше парни меня уже оттаскивают.

Я глянул прямо в глаза Владимира Феофилактовича.

— Он же безобидный. Шкодный, как бес, лезет везде, куда не просят, но безобидный абсолютно. У него душа нараспашку. Ему и так в жизни не повезло — ни роста нормального, ни пальцев на руке, да и не понять иной раз, что говорит. Вы бы видели Ясю, когда мы его только нашли… — Я криво, горько усмехнулся. — Милостыню просил. Грязный, забитый, вшивый. Все его гнали, пинали, как паршивую собаку. Понимаете? Я Марию из-под моста в метель достал… а эта гнида смотрит и говорит: «Утопить надо было».

В кабинете повисла долгая тишина.

Директор медленно опустился в свое кресло. Он смотрел на меня поверх криво сидящего пенсне, и я больше не видел осуждения.

Слышалось только мерное тиканье напольных часов в углу.

Тик-так.

Тик-так.

Эту хрупкую паузу разорвал густой, надсадный удар колокола. Приют созывали на вечернюю молитву.

Я уперся ладонями в колени и тяжело поднялся.

— Пойду я, Владимир Феофилактович, — произнес будничным тоном, стряхивая с себя остатки оцепенения. — А то отец Иона мне за опоздание еще одну епитимью наложит.

Директор медленно кивнул, провожая меня задумчивым, усталым взглядом.

— Идите, Арсений, — тихо ответил он. И добавил вслед: — Только умыться не забудьте.

Я бросил взгляд на свои руки. Сбитые костяшки покрывала подсохшая бурая корка. Полы пальто тоже были в подозрительных пятнах.

Покинув кабинет директора, я направился в умывальную. Открыв кран рукомойника, подставил ладони под обжигающе холодную струю. Вода мгновенно окрасилась в розовый цвет. Тщательно умыв лицо и стерев багровые брызги с шеи, я вытерся и направился в молельню.

Стоило мне переступить порог зала, как привычный шаркающий гул сотни сирот стих.

Слухи, видимо, уже разлетелись, все знали о том, что я только что голыми руками вколотил в доски пола нового надзирателя.

Я молча прошел в задний ряд, заняв свое привычное место.

Отец Иона, возвышавшийся на аналое, мазнул по мне тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых бровей. Священник явно тоже был в курсе. Но служба началась по расписанию. Вытерпев монотонный бубнеж, запах ладана и отработав положенную епитимью, я покинул зал.

Хотелось есть, даже жрать. Сосущий голод скрутил внутренности.

Кухня встретила меня полумраком и тишиной — девчата уже закончили уборку и ушли в свой дортуар. Найдя на полке деревянную ложку, я подошел к большому чугунному котлу. Внутри оставалось немного пшенной каши.

Никаких изысков. Просто зачерпнул холодную, слипшуюся массу и начал механически, жадно есть прямо из котла. Запив ужин ледяной колодезной водой, я почувствовал, что стало легче. И даже не так обидно за срыв.

Направляясь к кладовке, краем глаза зацепил тусклую полоску света, пробивающуюся из-под двери в подвал. Спустившись, толкнул дверь.

Внизу, у теплой буржуйки, сидел Старка. Дядя Осип методично раскладывал по ящикам свой лудильный инструмент.

— Как ты? — просто спросил я.

— Нормально. Чего за шум-то наверху был? — кряхтя, поинтересовался Старка, не отрываясь от зачистки жала паяльника. — Грохотало так.

— Да так, пошумели маленько, — хмыкнул я, подходя ближе и помогая ему. — Дисциплиной занимался.

Старка прищурился и усмехнулся в густую бороду:

— Пошумели они… То-то у Трофимки нос набок свернут. Завтра вся морда, поди, синяя будет.

Мы переглянулись. И оба рассмеялись.

— Ладно, Сеня. Отдыхать пора. — Осип положил паяльник в ящик с инструментами и руками направил свою тележку к выходу из подвала.

Я сделал шаг, чтобы помочь ему, но тут же остановился.

Ветеран уверенно подкатил ко входу. Его тележка заехала на широкий скат. Крепкие руки схватили веревку, и инвалид, потянув за нее, пополз вверх по пандусу, а там и в свою комнату.

Зайдя в кладовку, я поднялся на чердак. Под крышей стоял густой, возбужденный гул. Парни сидели тесным кружком на полу, в свете керосинки, и обсуждали произошедшее.

Стоило мне появиться, как гвалт стих. На меня уставились все.

— Сень, дядька-то пудовый, а плечи — во! А ты его как куклу тряпичную! Как ты это делаешь, а? Ты ж в него как зверь вцепился!

Я прошел к своему топчану и с кряхтением опустился.

— Мозги появятся — тоже научу, — хмыкнул я. — В драке, Васян, дурная масса — это не главное.

Тут же ко мне подскочил Яська.

— И я? И я так смогу, Сеня⁈ — выпалил он с надрывом и надеждой.

— Сможешь, — твердо, без капли иронии ответил я.

Мелкий просиял.

— Ладно, остыньте. — Я перевел разговор в деловое русло, обращаясь к Бяшке. — Как на Апрашке дела? Что по первому дню?

Бяшка мгновенно приосанился, раздуваясь от гордости, как молодой петух.

— Фарт есть, Сеня! Народ поначалу мимо шел, нос воротил. Но Ольга ух! Зазвала какого-то приказчика из конторы. Тот щупал, швы на свет разглядывал, все не верил. А как померил. Размерчик подобрали, и сел как влитой! Брюки забрал! Без торга, как ты и учил! Хотя он пытался, даже уходил, но потом вернулся.

— А соседи как? — прищурился я.

— Было дело, — хищно осклабился Сивый. — Барыги с соседнего рундука сунулись. Хотели поизголяться. Но мы с Васяном не дали. Сдулись. Больше не лезли.

— Молодцы, — кивнул я.