Ферзь

Она резко схватила ближайший пиджак и отвернула борт пиджака, демонстрируя идеальную строчку.

— Ворс к ворсу! Подкладка, все ровное. А ты — десять рублей… Да это грабеж! Опять же, новье, а не с чужого плеча.

Девчонки за машинками одобрительно закивали, поддерживая свою старшую.

Бяшка растерянно почесал затылок, переводя взгляд с Вари на меня.

— Так то ж на заказ, барыням да господам! — попытался отбиться малец. — А мы на рынок несем. За тридцать рубликов нас на смех подымут. Чиновник мимо пройдет, а работяга в морду плюнет. Не купят!

Я дал им выговориться. Рыночная логика Бяшки столкнулась с гордостью Вари.

— Оба правы, — облокотился я о стол. Стук машинок вокруг стих окончательно. — Кто наш покупатель? Аристократ с Большой Морской к нам не пойдет, он у портного сотню оставит. А портовый грузчику не по карману, у него пятак на всю неделю. Наш клиент — чиновник, учитель, молодой инженер или старший приказчик.

Провел ладонью по гладкому сукну готового пиджака.

— Ему по службе в обносках ходить нельзя. Индивидуальный пошив у портного за тридцать рублей — это для него дорого. А базарную рвань он носить не хочет по статусу.

В глазах Бяшки начало проклевываться понимание. Варя внимательно слушала.

— Мы даем им качество, выверенный размер, — припечатал ладонью по столу. — Костюм отдаем за восемнадцать рублей. Зимнее пальто — за двадцать восемь.

— За восемнадцать… — задумчиво протянула Варя, оценивая маржу. По губам мастерицы скользнула довольная улыбка. — За такие деньги с руками оторвут. Сшито-то на совесть.

— И главное, — добавил, глядя на притихшего Бяшку. — Торговать будем по-европейски. Твердая цена, никакого торга. Пришел, примерил, заплатил. Не нравится — иди дальше. Но все вежливо и обходительно. Даже если не купят, запомнят и вернуться.

Оставив Варю за машинкой и забрав Бяшку, спустился во двор. Морозный воздух привычно обжег легкие, выбивая остатки тепла швейной мастерской. У заснеженного крыльца переступал копытами запряженный мерин, с шумом пуская пар из ноздрей.

Васян привалился плечом к деревянной оглобле, лениво ковыряя щепкой в зубах. Новоиспеченные продавщицы, Ольга и Анька, откровенно прохлаждались. Ольга с отсутствующим видом ковыряла в носу, разглядывая серое небо, а Анька глухо хихикала в варежку, опираясь о борт пустой телеги.

— Чего застыли? — Голос резанул морозную тишину хлестче ветра. — Ждете, пока мануфактура сама в сани запрыгнет? Или вам грузчиков с Лиговки нанять? Товар несите от Вари. А то там уже пройти невозможно.

Ольга поспешно отдернула руку от лица, густо покраснев. Анька подавилась смешком, вытянувшись по струнке. Васян мгновенно выплюнул щепку и тут же направился за товаром.

Работа закипела. Убедившись, что процесс пошел, я вновь залез на чердак, а там и на черный ход, спустился по лестнице. В полутьме нащупав мешок, вытянул. Развязав узлы, достал деньги и отсчитал сто рублей на расходы, сунул во внутренний карман пальто и вернул все в исходное состояние.

Спустился обратно во двор как раз к окончанию погрузки. Запрыгнул на облучок рядом с Васяном.

— Трогай!

До Апраксина двора добрались относительно быстро. Торговое чрево столицы гудело тысячеустым гомоном. Васян ловко протиснул груженую телегу сквозь бурлящее людское месиво Суконной линии.

Кузьма Петрович топтался у своего прилавка, зябко кутаясь в тулуп. Заметив нашу процессию, торгаш снисходительно хмыкнул, пряча покрасневшие от мороза руки глубоко в рукава.

— Явились? — сипло поприветствовал он, оценивающе оглядывая девчонок. — Ну, вываливайте свою сиротскую стряпню. Место я вам отгородил, как рядились. Располагайтесь, гости дорогие.

Васян, кряхтя от натуги, сбросил первый тяжелый мешок прямо на дубовые доски прилавка. Холстина разошлась. На свет легли плотные стопки суконных пиджаков и тяжелых драповых пальто.

Снисходительная усмешка мгновенно сползла с обрюзгшего лица Кузьмы. Узловатые пальцы торгаша сами собой потянулись к товару, профессионально пощупали плотную ткань, скользнули по идеальным швам.

— Мать честная… — пробормотал он, окончательно растеряв гонор и вытаращив глаза на высящиеся стопки. — Это ж сколько добра вы натащили, ироды?

— Качество, Петрович. Не базарная дрянь, — осадил я купеческие восторги, указывая на пустующие полки за спиной торговца. — Товар ценный. На ночь мануфактуру в твой рундук под замок убирать будем?

Кузьма судорожно сглотнул, прикидывая масштабы куша, и торопливо закивал, указывая на тяжелую, обитую кровельным железом дверь своей кладовой:

— Спрячем, чего уж. Замок там пудовый, амбарный. Никто не сунется, все в целости до утра лежать будет.

Уладив вопрос с хранением, я повернулся к своей команде. Ольгу и Аньку от рыночного шума слегка оглушило, но уличные девки держались цепко, с интересом разглядывая снующих мимо приказчиков.

— Слушать сюда, — впечатал я ладонь в столешницу, привлекая внимание. — Вывеску завтра закажем. Крупно написать аршинными буквами: «Готовое платье. Твердая цена».

Бяшка споро закивал, доставая огрызок карандаша и делая пометку.

— Торгуете по одной, — продолжил инструктаж, переводя взгляд на продавщиц. — Одна за прилавком фасоны показывает, товар лицом подает. Вторая в подсобке греется и в оба глаза за толпой сечет. Бяшка всегда рядом трется, за порядком бдит и подсказывает, ежели чего. А по-хорошему в тепле лучше торговать. — Я кивнул на саму лавку. — Но для этого вывеска нужна и чтобы народ знал, так что пока так. А там сами решите, как лучше.

— Агась, — поддакнул Бяшка.

— Главное правило. В обиду себя не давать. Если какой пьяный хам руки распускать начнет, не молчать и не робеть. Глотку рвать, Бяшку звать. Мы не уличная шваль, мы из приличного заведения. Найдем, как укоротить. Поняли?

Ольга хищно осклабилась, расправляя плечи. Анька серьезно, по-взрослому кивнула.

Я выудил из кармана десять рублей да мелочью еще два, протянул Бяшке.

— Это на обеды горячие, чтоб не мерзли. Сбитень покупайте, пироги мясные. Да на размен. Работайте.

Оставив команду споро раскладывать товар под ошалелым взглядом Кузьмы, я вернулся к телеге.

— Васян, — позвал я здоровяка, который уже собирался ехать.

— Чего, Сень? — покосился он на меня.

— Обратно вернешься, захвати народ. Да тут побудьте, приглядите, чтобы чего не вышло и никто зазря не обижал, — серьезно глянул я на него.

— Это с удовольствием, — хмыкнул он и хлестнул мерина вожжами. — Пошла, родимая.

Я шагнул в базарную толпу. Время неумолимо бежало вперед. И уроки есть уроки.

Особняк на Литейном встретил как всегда, а перед началом урока Анна Францевна уделила мне пару минут, поболтав ни о чем.

В малой библиотеке меня уже ждал Мсье Дюбуа. Урок манер и французского языка тянулся невыносимо тягуче. Учитель старательно, с нажимом выговаривал глаголы.

Скука брала свое. Чтобы окончательно не уснуть под это унылое бормотание, пришлось слегка взбодрить наставника.

— Мсье, — ровным, учтивым тоном перебил лекцию о красотах Елисейских полей. — А как изящнее выразиться по-французски: «Господин жандарм, я готов дать чистосердечные показания и во всем покаяться?»

Дюбуа поперхнулся воздухом. Холеное лицо мгновенно приобрело цвет снега. Глаза расширились.

— A-arsène… c’est une blague? Это шутка? — просипел француз, намертво вцепившись тонкими пальцами в край стола.

— Исключительно для расширения словарного запаса, учитель. Мало ли в какой светской беседе пригодится, — успокоил его, пряча усмешку.

До конца занятия француз изъяснялся исключительно полушепотом, вздрагивая от каждого скрипа паркета.