Ферзь

Следом состоялось чаепитие с Анной Францевной. Тонкий фарфор, серебряные ложечки. Опекунша неторопливо рассуждала о светских визитах и что меня надо будет выводить в свет и представить обществу. Наконец, отдав положенные поклоны, я вырвался на морозную улицу.

Пойманный извозчик резво домчал до Моховой.

Контора стряпчего Марка Давидовича не изменилась с прошлого посещения. Секретарь, узнав меня, легко пропустил. Хозяин кабинета, тучный, гладко выбритый и облаченный в безупречный сюртук, встретил гостя профессиональной полуулыбкой.

Опустившись в глубокое кожаное кресло, я сразу перешел к сути:

— Марк Давидович здравствуйте и рад вас видеть. Требуется ваша помощь. Как официально открыть охранную артель, или как там?.. — махнул я рукой.

Стряпчий озадаченно моргнул, тяжелые щеки дрогнули.

— Охранную… артель? — переспросил он, нахмурив кустистые брови. — Арсений, помилуйте. Мы в Российской империи живем. Государство монополию на сыск и вооруженную охрану держит железной, мертвой хваткой! Коммерческих агентств, как у американца Пинкертона, у нас в природе не существует. Любая попытка создать независимую структуру с ружьями будет расценена как подготовка к бунту!

Стряпчий откинулся на спинку, принявшись разъяснять реалии:

— Закон дозволяет нанимать дворников, которые де-факто служат глазами полиции. Купцы могут сколотить бригаду ночных сторожей с круговой порукой для складов. На худой конец, фабриканты оплачивают из своего кармана казенную фабричную полицию. Но частная компания… Исключено.

— Вы меня не поняли, — жестко прервал я лекцию. — Мне не нужны сонные дворники со свистками. И ночные сторожа с колотушками тоже не нужны. Речь о другом.

Юрист прищурился, превратившись в слух.

— Подумайте вот о чем. Предположим, едет купец за Урал или путешественник богатый. Мошна тугая, а кругом тайга, беглые каторжники да лихие люди. Городового с собой не наймешь. Или князь какой решил кости размять, рвануть в Африку на слонов поохотиться. Им нужны люди доверенные, готовые стрелять на поражение и не задавать лишних вопросов. Моя артель таких людей предоставит.

В кабинете повисла долгая, вязкая тишина. Только в углу тихо потрескивали дрова в камине. Стряпчий переваривал сказанное.

— Но оружие… — медленно протянул Марк Давидович, массируя пухлый подбородок. Глаза юриста забегали, выискивая подводные камни. — Вооружить частный отряд? Министерство внутренних дел сгноит нас в Петропавловской крепости.

— Вот поэтому я сижу в вашем кресле, а не в трактире, — парировал я, не повышая голоса. — Ищите лазейку. Не знаю даже, может, оформить это как общество охотников-экспедиторов. Как личных слуг с правом ношения оружия. Должен быть путь. Опять же, грузы отправить кто захочет куда-то далеко. А своих людей не найдется.

Стряпчий медленно, шумно выдохнул. В глазах загорелся неподдельный профессиональный азарт. Задача балансировала на грани фола и была интересная.

— Нетривиальные задачи вы подкидываете, молодой человек, — с искренним уважением произнес юрист, покачав головой. — С вами иметь дело… странно, но чертовски интересно. Петр, что ходил с вами по мануфактурам, до сих пор крестится, когда вас вспоминает. И отзывается исключительно высоко. Но тут… тут придется попотеть, и, возможно, даже выхода не будет.

Рука нырнула за пазуху, и красная десятирублевая ассигнация легла на зеленое сукно прямо перед юристом.

— Это на табак и на подумать, — коротко обозначил я статус купюры. — Ищите решение, Марк Давидович.

Красненькая моментально исчезла в пухлой ладони стряпчего.

— Я подумаю, Арсений, даже посоветуюсь кое с кем, — серьезно кивнул он, провожая взглядом. — Дайте мне несколько дней.

Покинув контору, шагнул на улицу и, поймав ваньку, двинулся на Варшавский вокзал.

Мороз на набережной Обводного канала стоял такой, что извозчичья лошадь поминутно всхлипывала, выбивая из ноздрей густые сизые клубы пара. Я сидел в пролетке, глубже зарывшись подбородком в воротник, и из-под нахлобученного картуза разглядывал монументальную тушу Варшавского вокзала. Отсюда, от заснеженной кромки воды, он казался огромной крепостью из закопченного гранита и стекла. Огромный арочный витраж главного фасада тускло поблескивал под серым питерским небом, а из-под массивного путевого дебаркадера со свистом вырывался тяжелый локомотивный угар — там, на путях, под легкими железными навесами готовили к отправлению эшелон.

Парадная сторона вокзала сияла лоском — узорная решетка забора, заиндевевший привокзальный сад, синие мундиры жандармских унтер-офицеров, неспешно патрулирующих боковые площади. Фараоны пасли чистую публику первого класса.

— Сворачивай на Варшавский проезд, отец, — негромко бросил извозчику, не вылезая из рогожи. — К товарным дворам вези.

Полозья скрипнули, огибая вокзал. Парадный Петербург оборвался сразу за поворотом. Пролетка нырнула в мир ломовых подвод и кирпичных складов. Навстречу, громыхая железными ободами по булыжнику, тянулись тяжелые телеги, груженые бочками и ящиками.

Вылез я у Товарной конторы, расплатился с ванькой и неторопливо пошел вдоль рельсовых вееров, ковыряя носком ботинка грязный наст и прикидывая, как лучше обстряпать дело. Картина вырисовывалась жесткая, со звездочкой.

Казенные пакгаузы тянулись бесконечной краснокирпичной стеной. Я шел мимо, косясь на кладку — старый, прочный обжиг, на торцах строгие пилястры и фигурные щипцы, на кирпичах отчетливо виднелись выбитые клейма: «Л. Р.» и престижная «НЕВА». Окна — узкие, лучковые арки, забраны толстыми железными решетками. Конструкция брутальная, на века сбитая. Искомый склад обнаружился ближе к концу ветки, со стороны канала. Погрузочные ворота были заперты на тяжелые пудовые замки, на дужках тускло поблескивали казенные свинцовые пломбы.

«Вот оно, сукно. Дней пять у нас есть, не больше», — отметил про себя, фиксируя уязвимости.

Вдоль заборов шастали псы и исходили хриплым лаем, завидев чужака. Чуть поодаль, лениво переговариваясь, прохаживались двое станционных сторожей в тяжелых тулупах. На плечах у обоих — казенные ружья. Сунешься дуриком — вкатают пулю в пузо без лишних разговоров.

В лоб пакгауз не взять. На проезде ворота и подводы шмонают. Помимо канала тупиковая ветка уходила далеко на юг, теряясь в глухой, мрачной низине возле Митрофаньевского кладбища. Из этой темноты Обводный канал был как на ладони.

«Заходить надо со льда, ночью».

Я развернулся и зашагал прочь. План налета лег в голову четкими, ровными мазками.

Добравшись до приюта и прождав у ворот минуты три, пока мне откроют, я задубел окончательно и, наконец зайдя внутрь, выдохнул облегченно. Первым делом двинулся на кухню в поисках еды и горячего чая.

Из глубины главного коридора донесся резкий, издевательский хохот. Звук был неприятный, с гнильцой. Я медленно пошел на шум, мягко ступая.

За углом, прижатый спиной к холодной стене, стоял Яська. Напротив него, расставив широкие ноги в подкованных сапогах, высился какой-то мужик, видимо, новый надзиратель, которого сегодня так нахваливал Феофилактович. Он держал мелкого за шиворот, приподняв над полом так, что ноги Яськи едва касались пола.

— Ну, чего ты мне тут шепелявишь, клоп приютский? — ухмылялся надзиратель, с силой тыча пальцем в грудь мальчишки. — Пелекинемся? Ты как с казенным человеком разговариваешь, недоросль?

Яська дергался ужом, скалил зубы, как пойманная в капкан крыса, и отчаянно пытался вывернуть левую руку. Но унтер перехватил его запястье, вытаскивая на свет покалеченную кисть. И от резкого рывка мелкий жалобно, со свистом вскрикнул.

— Гляньте на него, — загоготал дядька. — Пальцы где растерял, уродец? В чужом кармане оборвали? Ростом с вошь, рука корявая, двух слов без свиста выговорить не может…