Ферзь

— Парни, — скомандовал я к стае. — Сегодня Старке помогаете. Инструмент таскать бережно, старика не злить.

— Так мы со всем уважением, — прогудел Сивый.

Дальнейший разговор прервал колокол, созывая на утреннюю молитву. Я поспешно занял место в шеренге воспитанников.

Строгий взгляд священника пресекал малейший шепоток, заставляя усердно креститься. Отработав положенную епитимью, я двинулся к подвалу.

Где Ипатыч, багровея от натуги, уже вколачивал гвозди в толстые сосновые плахи, выстраивая поверх крутых каменных ступеней обещанный деревянный скат. Рядом пыхтели Васян и Сивый, помогая.

Старка же уже был в подвале и занимался обустройством мастерской.

До одиннадцати часов я пробыл в приюте и отбыл на другую свою повинность.

Степан распахнул двери и, забрав мое пальто, отправил в Малую гостиную.

Анна Францевна сидела в кресле. Темный шелк платья подчеркивал безупречную осанку. Тонкие пальцы аристократки сжимали фарфоровую чашку, а на столе покоился развернутый лист утреннего «Гражданина». Лицо попечительницы светилось торжеством.

— Проходи, мой бесенок. — Голос попечительницы вибрировал от сдерживаемого ликования. Женщина изящно опустила чашку на блюдце. — Владимир Петрович сдержал слово.

Я занял стул напротив

Анна Францевна подхватила газетный лист. Тонкие губы растянулись в торжествующей улыбке. Она принялась читать вслух, чеканя каждую фразу:

— 'В эпоху, когда так называемая передовая общественность упивается гибельным словоблудием, забывая о священном долге перед Отечеством, подлинное государственное созидание вершится вдали от шумихи. Намедни имел честь посетить особняк почтенной вдовы, госпожи Адельсон, взявшей под личное покровительство сиротское заведение. В гостиной сей благородной дамы мне представили юношу, извлеченного с самого социального дна.

Всякий либерал немедленно вложил бы в уста отрока жалобы на тяжесть бытия. Однако вместо тлетворной заразы нигилизма я услышал речи, исполненные зрелого понимания действительности. Юноша рассуждал не о мифических правах, но об ответственности и дисциплине. Госпожа Адельсон являет собой образец истинного аристократического служения. Пока кто-то отворачивает лица от народной нужды, прикрывая собственные пороки прекраснодушием, здесь куется крепкий фундамент государства. Сиротам даруют спасительный труд, выбивающий из голов всякую крамолу. Отрадно видеть, как уличный сорняк под надзором твердой руки превращается в полезный злак. Государю Императору угодно видеть именно такие ростки истинно русского просвещения. Канцелярским же крючкотворам следовало бы поучиться у госпожи Адельсон искусству наведения порядка, а не чинить препятствия благим начинаниям ревизиями…'

Анна Францевна отложила прессу. Грудь аристократки прерывисто вздымалась.

— Они растоптаны, — процедила вдова. — Все, кто посмел захлопнуть передо мной двери. Мещерский выставил их пустозвонами, а меня…

— Возвел на пьедестал, — закончил я фразу, откинувшись на спинку стула.

Тайная советница прикрыла глаза. Адельсон наслаждалась моментом, возвращая себе статус величины столичного общества.

— Пойдем. — Она решительно поднялась с кресла, и я последовал за хозяйкой особняка.

Анфилада парадных комнат сменилась полутемным коридором и Малой библиотекой. Внутри, возле заиндевевшего окна, замер сухощавый старик в наглухо застегнутом сюртуке. Он повернулся на звук шагов, блеснув стеклами круглого пенсне. Его лицо напоминало печеное яблоко.

— Арсений, знакомьтесь. — Тон Анны Францевны зазвенел металлом. — Аполлон Григорьевич. Твой преподаватель латыни. Требую неукоснительного усердия на занятиях.

Она развернулась и покинула помещение.

Старик молча указал на стул. Опустившись на сиденье, я придвинул к себе стопку бумаги.

— Начнем с основ, юноша. Латынь не терпит легкомыслия. Пишите.

Окунув перо в чернильницу, я протяжно вздохнул. Выводя незнакомые символы, я только скрипел зубами. Наставник принялся мерить шагами ковер, диктуя правила первого склонения.

Зачем мне эта грамматика? Увы, статус официального воспитанника обязывал. Пришлось смирить раздражение и усердно скрипеть пером.

Спустя некоторое время напольные часы гулко отбили два часа. Аполлон Григорьевич захлопнул фолиант. Возникший на пороге Степан принял у старика тетради и проводил его на выход. Минуту спустя лакей вернулся, бесшумно поставив на стол поднос. Горячий чай мгновенно обжег пересохшее горло.

Короткая передышка закончилась быстро. Степан распахнул дверь, пропуская следующего визитера. Высокий мужчина с пронзительным взглядом опустил на столешницу пухлый том физики Мюллера-Пулье.

— Дмитрий Игнатьевич, приват-доцент Императорского университета, — сухо представился гость, поправляя круглые очки. — Преподаватель точных наук. Вас, насколько мне известно, зовут Арсений. С сегодняшнего дня я ваш преподаватель. Приступим.

Слушая лекцию, приходилось прикусывать щеку изнутри до солоноватого привкуса крови. Пальцы намертво вцепились в край столешницы. Мозги буквально скрипели от натуги. Оставалось покорно кивать, конспектируя антинаучную ересь по строгим канонам нынешнего времени.

Окончив занятие, учитель вышел в коридор. Откинувшись на спинку стула, я прислушался к приглушенным голосам. Вдова тайного советника ждала отчета у дверей библиотеки.

— Ну-с? — Властный тон Анны Францевны не допускал возражений.

Педагог громко откашлялся, подбирая формулировки.

— Случай феноменальный, сударыня. Ваш воспитанник напрочь лишен юношеской легкомысленности. Никакого витания в облаках.

— Извольте выражаться яснее, — осадила подчиненного хозяйка особняка.

— Его ум пугает. — Голос преподавателя дрогнул. — Схватывает суть моментально.

За стеной зашуршал шелк.

— Превосходно. — Аристократка не скрывала торжества. — Загружайте его до предела. Раз способный.

Шаги преподавателей стихли в глубине коридора. Тайная советница распахнула двери и зашла, плавно опустилась в кресло.

Ссутулив плечи, я позволил себе прерывистый выдох. Поднявшись, подошел к резному столику.

— Анна Францевна… матушка. — Мой голос дрогнул, упав до сиплого полушепота.

Вдова удивленно вскинула подбородок.

— Скоро бумаги придут, о том, что я ваш воспитанник. Новая жизнь началась… — Сглотнув тугой ком в горле, я опустил взгляд. — Дозвольте мне с прошлым проститься. По-человечески.

Адельсон впилась в меня взглядом.

— В Москву съездить надо. — Слова давались тяжело, словно выдавливались через силу. — Там, поселок рядом, ну, где жили-то, а на погосте… могила. Матери моей. Крест поправить. По-христиански. Иначе никакого покоя на душе нет.