Ферзь

— Башка у него из цельного дуба выстругана, — проворчал Старка. — Пока вдолбил разницу между медью и шпиатром, чуть инструмент об эту чугунную голову не погнул. Тугодум.

Трофим виновато шмыгнул носом, но работу не бросил.

— Зато руки откуда надо растут, — неожиданно смягчился Старка, потянувшись за кисетом. — Пыхтит, а делает. И чужого гвоздя не возьмет, по глазам видать. Годится парень на приемку. Я инструмент по ящикам уже распихал. Завтра готов переезжать.

— В течение дня тогда телега придет, — кивнул я, разворачиваясь к выходу. До завтра, Старка. — Он в ответ мне что-то проворчал.

Покинув его, я дунул в приют, пришлось подождать у ворот пару минут, пока изнутри не вылетит малец с повязкой дежурного и не откроет мне калитку.

Зайдя внутрь, я сразу направился к директору.

Владимир Феофилактович массировал переносицу, обложившись исписанными бумагами. Заметив меня, он торопливо водрузил пенсне на нос.

— Арсений! Я договорился, — с порога отчитался он. — Марк Давидович завтра к десяти утра пришлет письмоводителя с нужными документами.

Сев на стул напротив, я устало расстегнул воротник.

— Добро. Завтра лудильщика забираем. Комнату для него уже присмотрели?

Педагог растерянно моргнул.

— Пока нет. Ты же только заикался…

— Значит, сегодня сделаете, — махнул я рукой. — И учтите, Владимир Феофилактович, мужик он безногий, с характером. Никаких лестниц. Выделите комнату на первом этаже. Пороги убрать, доски настелить вровень, чтобы Осипу сподручно перемещаться было.

Директор торопливо закивал, делая пометку в блокноте.

— Распоряжусь, Ипатыч займется. Завтра идем по списку, где воспитанники трудятся. Ты же со мной? — замялся Владимир Феофилактович.

Я кивнул, и директор выдохнул с облегчением. Затем посмотрел поверх пенсне:

— Арсений… а что с шахматами? Ты же вроде хотел.

Внутри неприятно кольнуло. За суетой этот вопрос вылетел из головы напрочь.

— Забыл, — признался я. — Но вы напомнили, так что куплю.

— Вот и славно, — расплылся в улыбке Владимир Феофилактович.

Взгляд скользнул по массивному циферблату дубовых часов, возвышавшихся в углу директорского кабинета. Медная стрелка неумолимо подползала к одиннадцати. Пора выдвигаться к Анне Францевне.

Коротко попрощавшись с директором, я вышел на улицу.

Мороз тут же впился в лицо. Студеный воздух обжег легкие. Пришлось замереть на крыльце и переждать подкативший приступ кашля.

До Литейного проспекта добирался на конке.

Спрыгнув на брусчатку у нужного перекрестка, направился к особняку Адельсон.

Стоило только подняться на парадное крыльцо, уже привычно убрал оружие в карман. Постучал, и не прошло и минуты, как тяжелая резная створка плавно пошла внутрь. Неизменный Степан отступил в сторону.

Пропустив внутрь, он легким, почти незаметным жестом принял мое пальто.

— Анна Францевна в малой гостиной, могу проводить. Но вы уже знаете дорогу, — улыбнулся он.

Я, кивнув, направился в малую гостиную.

Хозяйка восседала в кресле у камина.

— Добрый день, Анна Францевна, — поздоровался я.

— Проходите, Арсений, — кивнула опекунша, указывая на место напротив. Вчерашние гости вытянули из меня все силы. Но я довольна. Вы хорошо себя показали… — замялась она на секунду. — Перед всеми!

Она изящно поправила кружевную манжету.

— Да и вчера мы совершенно забыли посетить портного. Но сегодня после урока обязательно это сделаем, — покосилась она на меня, а потом на часы.

— Ждем вашего учителя. Хотя мсье Дюбуа позволяет себе непозволительную вольность. Он опаздывает.

«Если вообще придет, возможно, он уже на полпути в Париж», — пронеслось у меня в голове.

Но тут в коридоре послышалась суета и двери распахнулись.

На пороге возник светоч галльской культуры. Выглядел мсье Дюбуа донельзя живописно. В обеих руках француз судорожно сжимал по пухлому кожаному саквояжу. Напомаженные усы безвольно повисли, плечи ссутулились. Но главной деталью выступал роскошный, наливающийся сочным багрянцем фингал под левым глазом. Припухлость почти закрывала обзор, отчего физиономия гувернера казалась перекошенной.

Тайная советница изумленно приподняла бровь, смерив учителя ледяным взглядом.

— Мсье? Что с вашим лицом? Вы стали жертвой уличных грабителей?

Дюбуа дернулся, выронил один саквояж и торопливо втянул голову в плечи.

— О, мадам… C’est un accident! Несчастный случай, — залепетал он, старательно пряча глаза. — Ужасные, нечищеные петербургские тротуары. Поскользнулся на льду возле самого консульства… Прямо лицом о гранитную тумбу!

Я едва сдержался, чтобы не заржать. Лед, конечно, аргумент железный. Видимо, после прошлого урока перепуганный лягушатник помчался к своим жаловаться на угрозы подвалом Охранки за оскорбление императора. А в консульстве этого не оценили и популярно объяснили текущую политику партии.

— Какая досада, — сочувственно протянул я, откидываясь на спинку стула. — Вы уж берегите себя, учитель. А то в Петербурге льда много. Можно и шею свернуть ненароком.

Француз вздрогнул и потащил багаж в угол.

Анна Францевна покачала головой, поднимаясь с кресла.

— Занимайтесь, а я оставлю вас.

Урок прошел в звенящей тишине. Француз не произнес ни единого лишнего звука, сосредоточенно и покорно уча меня.

После урока, как и сказала Анна Францевна, мы поехали к портному. Опекунша куталась в соболью муфту, глядя в окно.

— На завтра я пригласила новых преподавателей, — деловито сообщила вдова, не поворачивая головы. — С обеда латынь. После — физика и математика.

Сделав глубокий вдох, я включил дипломатию.

— Матушка, премного благодарен за заботу, но завтра никак нельзя. Прошу перенести уроки.

Она строго поджала губы, поворачиваясь ко мне.

— Что значит нельзя, Арсений? Дисциплина…

— Дела приюта не ждут, — перебил я ровно, без вызова. — Завтра мы с директором Владимиром Феофилактовичем идем…

Тайная советница чуть нахмурилась.

— Выбивать долги, — пояснил я суть. — Купцы и фабриканты, у которых наши воспитанники работают, не платят. Завтра берем стряпчего и идем. Не дело, что они позволяют себе на сиротах наживаться. Взыщем все до копейки. Приют должен зарабатывать и обеспечивать себя.

— Хорошо. Даю вам завтрашний день. Но послезавтра жду в полдень, — смягчилась опекунша.

Карета остановилась на Большой Морской. Лакей распахнул дверцу, выпуская нас на мороз перед вывеской «Модный дом. Tailleur pour hommes».

Едва колокольчик звякнул, навстречу выкатился щуплый, вертлявый человечек в бархатной жилетке. Желтая сантиметровая лента висела на его шее. В каждом движении мастера сквозила суета и подобострастие.

— О, мадам Адельсон! Мсье! — защебетал портной, всплескивая руками. — Quel ho

— Сшейте юноше полный гардероб, — приказала Анна Францевна, опускаясь на предложенный диванчик. — Визитку, сюртук, брюки. Без кричащих излишеств. Строго и благородно.

— C’est compris, мадам! Сделаем в лучшем виде-с! — Портной метнулся ко мне, проворно разворачивая ленту. — Прошу, молодой господин, ручки в стороны. Шарман! Ой-вей, какие плечи… спинка ровная! Сейчас мы вас так обошьем, таки сам градоначальник позавидует!

Псевдофранцузский прононс звучал донельзя комично. Из-под вывески «Мориса» отчаянно выглядывал Моисей Маркович, старательно грассирующий букву «р».

Следующий час превратился в изысканную пытку. Меня крутили, измеряли, заставляли стоять по стойке смирно. Морис ползал на коленях, зажимая булавки в зубах, чиркал плоским куском мела по темному сукну и непрерывно бормотал смесь французских слов с одесскими интонациями.