Ферзь

Хотелось сесть, вытянуть ноги и послать этого портного к лешему вместе с его булавками. Но спину приходилось держать прямо. Встречают по одежке.

Избавление наступило, только когда за окном начали сгущаться ранние сумерки. Получив клятвенные заверения, что костюм сядет идеально и все будет готово через неделю, мы покинули ателье. Анна Францевна сухо кивнула на прощание и укатила в своем экипаже — у нее хватало дел.

Оставшись в одиночестве на заснеженном тротуаре, я поднял воротник. Ветер с Мойки мгновенно вынес остатки тепла, пробрав до костей.

Завтра будет интересный день и требовался дополнительный аргумент.

И он у меня был. Рябой. Его взгляд настоящего душегуба отлично подойдет, как и кулаки. Поработает быком, заодно проверим, как он усвоил новые правила игры.

Я, махнув рукой проезжавшему мимо ваньке на облезлой пролетке, велел гнать на Мясную.

Прибыв на место, двинулся к черному ходу, медленно и не спеша поднявшись по лестничным пролетам, остановился перед знакомой дверью. Переведя дух, коротко стукнул в деревянную створку.

Замок сухо щелкнул. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Пелагея.

Выглядела она донельзя комично. На ней красовалось новое платье без кричащих рюшей, а волосы оказались гладко зачесаны. Она судорожно выпрямила спину, попыталась изобразить изящный книксен и едва не запуталась в собственном подоле.

— Милости просим-с, мусье Арсений, — выдала она томным, манерным голосом, оттопырив мизинец.

— И тебе не кашлять, Пелагея, — поприветствовал я, едва сдерживая улыбку, и шагнул в тепло комнаты.

Рябой сидел за столом, неторопливо нарезая краюху хлеба. Скулы бандита налились здоровым румянцем, плечи раздались. Заметив меня, он отложил нож и кивнул на свободный стул.

— Проходи, Пришлый. Чайком побалуемся?

Опустившись на жесткое сиденье, я расстегнул пальто.

— Побалуемся. Выкладывай, Гриша, что нагулял на Сенной.

Рябой помрачнел. Желваки на его лице дрогнули, он сгреб хлебные крошки со стола в широкую ладонь.

— Нагулял, — глухо констатировал он. — Рассыпалась козыревская империя в прах. Старшие, как крысы с тонущей баржи, порскнули. Удав с Кувырлой в Москву тикали, Зекс вообще неизвестно куда пропал.

— А Добрый? — прищурился я, вспоминая, что мне Рябой уже рассказывал.

— Добрый тужился занять место Козыря, да пупок развязался. — Григорий криво, зло усмехнулся. — Его никто слушать не стал. Теперь с мелкой шайкой по углам щемится, гроши с пьяных матросов сшибает. Да так, пару дел, поговаривают, провернул с кровью.

— А околоточный? Антипыч?

— О, этот злой как черт! — Рябой с видимым удовольствием хлопнул ладонью по колену. — Рвет и мечет. Местных барыг трясет.

— Добро. Завтра с утра будешь нужен, — сухо произнес я, глядя прямо в глаза бандиту. — Идем выбивать долги. Пойдем с законником, культурно. Твое дело — стоять у меня за спиной, пучить глаза и вовремя хрустеть костяшками. Бить никого не надо, если сами не попросят. Просто делаешь злую морду. Справишься?

Рябой осклабился, продемонстрировав неполный ряд зубов.

— Это мы завсегда с радостью. Злую морду я и во сне делать умею.

В этот момент на стол со стуком опустились две пузатые кружки с горячим чаем. Пелагея, уперев руки в бока, шумно выдохнула, моментально растеряв весь свой напускной политес.

— Сил моих больше нет, Сенюшка! — взвыла она, падая на соседний стул. — Эта вдова чиновничья из меня всю душу вытрясла! Ходи ровно, книжку на макушке носи, чашку хватай тремя пальцами… У меня от ваших благородий скоро поясница сломается!

— Терпи, — хмыкнул я, придвигая к себе чай. — Хочешь жизни иной, учись спину держать. Что по твоему чинуше? Разузнала?

Пелагея мгновенно подобралась. В ее глазах вспыхнул торжествующий, хищный блеск.

— Обижаешь! — фыркнула она, гордо вздернув подбородок. — Из-под земли выкопала. Только он, Сень, не в тюремном ведомстве подъедается. И не у приставов.

— А где?

Пелагея подалась вперед и заговорщицки понизила голос до хриплого шепота:

— В сыскной полиции он сидит. На самой Гороховой. Писарем, бумажки перебирает. Мелкая тля, а гонору как у министра.

Кружка замерла на полпути к моим губам. В комнате повисла звенящая тишина.

— Джекпот, — пробормотал я, пряча оскал за краем кружки. — Ты даже не представляешь, Пелагея, какую золотую рыбку сейчас за хвост поймала.

Сделав глоток обжигающего чая, я откинулся на спинку стула. Карта ложилась как нельзя лучше. Имея своего человека там, можно всегда быть в курсе происходящего и идти впереди на шаг, а то и два. Нужно только его посадить на крючок, хотя благодаря Пелагее он уже на нем. Только не знает об этом.

Распрощавшись с Рябым и его мадам, я шагнул за порог.

На углу Мясной тускло светилась вывеска аптеки, и я направился прямиком туда. Внутри царил порядок.

За массивной дубовой стойкой среди поблескивающих стеклянных колб и латунных весов клевал носом щуплый провизор в накрахмаленном халате. Услышав шаги, он недовольно приоткрыл глаза, поправляя на переносице круглые очки.

— Что угодно молодому человеку? — скрипуче поинтересовался фармацевт, закладывая руки за спину.

— От простуды, — хрипло выдавил я. — И чтоб грудь не рвало. Самое убойное, что найдется в твоих ящиках.

Провизор брезгливо поморщился, явно не привыкший к такому тону.

— Извольте выражаться яснее, юноша. У нас серьезное заведение. Могу предложить очищенный хинин в порошках. Прекрасно сбивает жар. Либо новомодный антипирин. Верное средство от грудного воспаления. Но он, знаете ли, весьма дорог-с…

— Давай свой антипирин, — задумчиво произнес я. — И хинина давай. Фасуй на неделю вперед.

Брови провизора скептически поползли вверх.

— Это обойдется в рупь и двадцать копеек. Деньги-то имеются? Или прикажете городового кликнуть?

Я из кармана выудил мелочь и, отсчитав нужное, опустил на прилавок.

— Сию минуту-с!

Он проворно зашуршал выдвижными ящичками. Вскоре на столешницу легла пухлая стопка бумажных пакетиков, перехваченных суровой ниткой.

— Вот-с. Принимать по одному порошку утром и на ночь. Запивать обильно! Желательно кислым морсом, он лишний жар выгоняет. И, разумеется, строгий постельный режим! — наставительно добавил аптекарь, ловко сметая монеты в кассу.

— Всенепременно, — буркнул я в ответ, пряча пакетики во внутренний карман пальто.

Дельный совет насчет питья пришелся весьма кстати. По пути к стоянке извозчиков я свернул к лавке. Торговец в засаленном фартуке споро отвесил фунт мороженой клюквы, ссыпав в плотный бумажный кулек. Расплатившись, я свистнул проезжающего мимо лихача. Теперь оставалось добраться до приюта и озадачить Дашу варкой лекарственного пойла.

Лихач притормозил у кованых ворот приюта. Я спрыгнул и подошел к самым воротам, даже рукой помахал. В окошке тут же мелькнула тень. А там и дверь открылось, оттуда юркнул тот же пацан, что с утра открывал мне калитку. Кивнув шкету, я шагнул во двор.

Первым делом направился на кухню.

Даша возилась у стола, но, заметив гостя, мгновенно бросила тряпку и шагнула навстречу. В ее глазах промелькнула искренняя тревога — бледность и испарина на моем лице говорили сами за себя.

— Вот, — сипло попросил, выкладывая на доски сверток с мерзлой клюквой и аптечные порошки. — Свари морс. Будешь давать мне по кружке утром и вечером, лекарство запивать. Лечится надо.

Она закивала, забирая припасы, и тут же всучила мне миску теплой каши.

— Сделаю, Сеня. Наварю. Ты бы поел, на тебе лица нет.

Быстро закинув в себя нехитрый ужин и выпив один порошок, я вышел в коридор. Тут же из-за угла вынырнула Варя. Она практически светилась изнутри. Щеки пылали румянцем, грудь тяжело вздымалась, а в руках она судорожно комкала желтую сантиметровую ленту.